Bleach. New generation

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » no time for goodbye


no time for goodbye

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Название: No time for goodbye
Описание: Альтернативная схема событий. Кьеширо выходит из комы в палате четвертого отряда, однако, несмотря на все лечение, состояние его ухудшается с каждым днем.
Действующие лица: Ukitake Kiyoshiro, Sasakibe Daichi
Место действия: 4й отряд, палаты.
Статус: завершен.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (11-04-2014 21:28:19)

+2

2

Сколько времени прошло с того момента, как он очнулся? Дни, а может и недели. Нет, не так. Сколько времени прошло с тех пор, как он пал в эту холодную тьму, с тех пор, как инфекция просочилась в каждую клетку его тела. Только с этими данными можно было проанализировать его состояние и, быть может, даже найти выход. Но он не знал. Это знали его бывшие сослуживцы, а ныне лечащие врачи и даже медсестры. И они молчали, лишь изредка и с каменными лицами проверяя его состояние. Одиночная палата. Он не может покинуть ее не из-за того, что это запрещено, а потому что нет сил встать. Он догадывается о том, что происходит, но боится выдвигать предположения, ведь, скорее всего, все они будут неутешительными. Ежедневные капельницы, на сгибах локтей уже нет места, так что катетеры ставятся в тонкие запястья. И запах этот больничный, смесь лекарств и средств дезинфекции помещений, кажется, им пропитались не только одежда и волосы, но и каждый миллиметр кожи парня. Эта звенящая тишина палаты, изредка прерываемая шумом ветра за окном или тихим, но от этого не менее противным, капающим звуком. Навещать его не торопятся. Даичи он видел лишь раз, тогда даже старался выглядеть бодрым. А что сейчас. Только пустота и этот раздражающий звук падения капель. Ему не на что жаловаться. Всегда было не на что. Судьба преподнесла почти все на блюдечке: правильно работающий мозг, усердие, семью, положение в обществе, возможности, любимого человека. Не дала она только одного - здоровья. Так что все было закономерно. Не обладая силой воли и тела, присущей Джууиширо, сын его прекрасно знал, что когда-нибудь наступит этот момент. Еще в детстве, будучи довольно тихим и замкнутым ребенком, он понимал, что пребывание в больнице не прекратится, здоровье крепче не станет, и однажды он просто будет заперт в палате, останется в одиночестве доживать последние дни в этом мире. Казалось бы, шинигами должно быть проще. Ведь они знаю, что после смерти возродятся в генсее, проживут там обычную человеческую жизнь, а потом снова вернутся сюда. Это бесконечный круговорот. Ничто не исчезает в никуда. Оно просто меняет свое местоположение. Все его знакомые состариться не успеют, как он снова окажется здесь. Быть может, через сто, семьдесят или пятьдесят лет. А, может, его нахождение в мире живых оборвется, не успев толком начаться. В любом случае время здесь течет по-другому. Что для шинигами человеческая жизнь? Мгновение. Вот только будет ли он все тем же Кьеширо, найдут ли его, найдет ли он тех, кто был ему дорог. Вряд ли. И от этого становилось действительно страшно. Хотелось обхватить себя руками, сжаться насколько возможно и кричать. Орать, захлебываясь слезами. Как будто это что-то изменит, будто бы от этого станет легче, или боль уйдет. Нет, не станет, не уйдет, ничего не изменится. И он это прекрасно понимал. Ничего не будет как прежде, и он не виноват в произошедшем. Никто не виноват. Просто так сложилось. Просто. Сложилось. Ему казалось, что он слышит, чувствует, как органы не справляются с возложенными на них задачами. Будто кровь течет медленнее, легочные капилляры не могут принимать весь полученный кислород, почки периодически "отдают" тупой болью, а конечности заметно ослабли и похолодели.
Но он непреклонен. Да, хочется рыдать, хочется закончить все быстрее, забыться сном и больше не проснуться. Но вместо этого брюнет ровно сидит в своей постели, якобы не замечая ноющую боль в спине от неудобного положения. Он читает книгу, одну из тех, что принесли заботливые сослуживцы, пока он спал, видно, чтобы лишний раз не встречаться с этим пустым и холодным взглядом, не порождать вопросов о ходе лечения. Умно. Но недостаточно для него. Как будто неведение может спасти. Нет, не может. Оно только ухудшает состояние и без того напряженных до предела нервов. Строчки плывут перед глазами, не помогают даже очки. Зрение безжалостно покидало его. С каждым часом, с каждым неверным движением читать становилось все сложнее. Поэтому он выбрал не двигаться. Но и это не помогло. Буквы превратились в сплошные черные полосы, не способные более отвлечь его, спасти от всепоглощающей пустоты, от тьмы, которая, казалось бы, так приветливо раскрыла свои объятья.
- Бесполезно. - Книга летит в стену напротив кровати. Он даже не запомнил ее названия. Это неважно, все неважно. У него больше нет сил он не может выносить это одиночество, звук падения этих чертовых капель, запах этот тошнотворный и липкий страх неизвестности. Неужели именно так пройдут его последние дни. Он так и будет сидеть в этой кровати, смотря в окно и пытаясь разглядеть происходящее на улице. А что потом? Когда сидеть не будет сил. Когда даже выползти в туалет станет проблемой. Когда боль нельзя будет заглушить парой уколов.
"Я не хочу так. Не хочу умирать. Нет, прошу. Всего один шанс, дайте мне один шанс. Еще хотя бы пару лет, мне хватит, только, пожалуйста, не сейчас."
Кьеширо согнулся, закрывая лицо ладонями. Никто не увидит. Не зайдет. Он совершенно один. Но даже зная это, он не мог плакать. Просто не мог.

+3

3

Спустя какое-то время это становится привычным. И вот ты носишь с собой свою боль и думаешь: «Я сейчас сдамся и умру». И все ждешь: вот сейчас, сейчас. Можно мне сейчас, пожалуйста?
Но «сейчас» не приходит. В твоем молодом теле полно силы. В твоих венах – густая горячая кровь. В висках колотится, как красное вино. Твои ноги легко несут тебя по земле, руки готовы принять крепкие объятия, возрождающие из пепла. И цепенение с безразличием – твои единственные недуги.
Хоть выходи и кричи во всю глотку.
«Здравствуйте, друзья. Мое сердце умирает в больничном крыле, а я жду снаружи.
Я ничего не могу сделать».
---
С тех пор, как медик вышел из комы лишь частями, «До» стало чем-то неправдоподобным. «После» - ускользающим и беспощадно коротким.
Его пустили к Кьеширо всего лишь два раза. А прежде этого пригрозили пальцем и строго сказали: «Ему нельзя нервничать. Улыбайся. Ты ему нужен». Даичи только сдул отросшие волосы со лба и, как всегда, сжал кулаки.
Этот визит был таким странным, скомканным. Полчаса: умещай сюда все свои слова и молитвы, как хочешь. Говори, что хочешь, но только быстрее. Даичи не знает, что через пару дней его любовь запрут в четырех стенах. Он не знает того, что на входе в комнату будут стоять неприклонные медики, не дающие поколебать даже воздух вокруг Укитаке. Он не знает, а потому уходит через тридцать семь минут и сорок девять секунд, пообещав прийти еще, когда брюнету станет лучше. С легким сердцем уходит, потому что смысл его жизни улыбается и неплохо выглядит. А значит, дела не так непоправимы.
Второй же раз Сасакибе видит семпая через три дня. Почти не страшно позволить себе снова гладить осунувшееся лицо и руки, по цвету одинаковые с простынью. Наклоняться над кожей, похожей на потертый пергамент, касаться лба. Трогать пальцами виски, слушать дыхание. Скрипеть босой ногой по половице, опускать лицо в черные волосы и гладить их и смотреть на то, как Укитаке спит.
Укитаке спит, и если его разбудить, Даичи больше даже на порог отряда не пустят. И он шепчет, сжимая ладонями лицо Кьеширо:
- Отдай мне его, отдай. Отдай.
Но болезнь отвечает синяками вокруг потухших глаз и хриплым дыханием, свистом в легких говоря: Нет, мой. Нет, теперь он мой. Смотри, ему больно даже во сне.
---
Даичи не плачет, но не потому, что он сильный. И не потому, что хотел бы казаться сильным для тех, кто смотрит на него в ожидании чего-то (наверное они ждут, что он продолжит нормально жить). Блондин отказывается сдаваться. Он спит на книгах, весь засыпанный пылью и старыми пергаментами. Он ищет лекарства хоть где-нибудь. Ищет и знает, что если бы оно было, это лекарство, Кьеширо был бы уже здоров. Ведь медики в четвертом отряде хорошо знают свое дело. Так говорит Исане, а ей можно верить.
- Пустите меня, - он просит в который раз. – Пустите меня.
Всему отряду жалко этого ребенка, который садится у самого порога и обхватывает колени руками и качается из стороны в сторону. Но Ретсу-сан запретила кого-то пускать, а это перечеркивает все остальное.
Постепенно Даичи понимает по обрывкам фраз, что Кьеширо не справится с этой болезнью. Парень живет здесь, рядом с отрядом. Перебирает рассеянно вещи в столе Укитаке и хватается за любое слово тех, кому разрешен доступ за заветную дверь.
- Я хочу, - говорит Даичи. – Мне надо.
Но нет. «Опасно. Заразно. Не нужно. Что тебе надо, несносный мальчишка, не можешь позволить ему болеть без лишних волнений и слез?»

И все становится неважным. И ожидание становится единственным чувством, будто в груди часовой механизм. Время - неважно. Еда - неважно. В золотых волосах серебрятся две пряди, но тело блондина не сдается: он по-прежнему молодо, здорово и даже пахнет жизнью. И от этого хочется расколоть зеркало кулаком, будто это оно виновато в том, что кому-то достается все, а кому-то – почти ничего.
Думать о Кьеширо ужасно, но не думать не получается.

И чтобы не думать больше, он забывает на мгновение о запретах. О страшных словах: «Ты сделаешь ему хуже. Ты убьешь его этим». Так что сегодня он проскальзывает в дверь и смотрит на то, как Кьеширо корчится и прячется в собственных ладонях. Как тонкие провода держат того на кровати, и как сжаты, напряжены его плечи, состоящие из одних костей. Даичи не шевелится, боясь, что от его движения эта поломанная кукла окончательно сломается. Ему же казалось, что он справится с этим. Но он не знал, что увидит здесь.
Проходит минута, пока блондин смотрит на свою судьбу, а судьба цепляется худющими пальцами в лицо. Но с нежностью ничего не сделаешь. И чтобы не стоять столбом, Даичи не находит ничего лучше, как прижаться губами туда, где под серой кожей введена игла. Обнимает худого медика и заставляет себя заметить.
- Я пытался, - зачем-то извиняется он, щекоча дыханьем запястье. Он пытался что-то сделать, но продать душу в обмен на помощь оказалось некому.
Сасакибе ведет губами по тонкой ладони и снимает наощупь фиксацию с катетеров. Борется с капельницами, распутывая провода. И берет легкое, изломанное тело на руки, чтобы отнести к окну.
Это кажется таким естественным – держать вот так медика и поворачивать его к солнцу, чтобы смотреть-смотреть-смотреть.
- Привет. Сегодня наш день. Проси, что хочешь.
Даичи говорит это совсем легко, будто отмеряет им не день, а тысячу лет. И продолжает смотреть и радоваться нездорово блестящим глазам.

+2

4

Он настолько поглощен своим отчаянием, что не сразу замечает новый звук в привычной гамме. Тихий вздох, едва слышный и такой уставший. Он не откроет лицо, он не хочет никого видеть, слышать или ощущать. У него просто нет сил. Эти таблетки, уколы, лекарства. Все ведь прекрасно понимают, что они не лечат, они поддерживают угасающую жизнь в слабом теле. Вот только зачем? Этика? Или же просто семье нужно морально подготовиться к неизбежному и заказать красивое надгробие с его фотографией. Какой-нибудь старой, где он привычно хмурится, стараясь сдержать улыбку. Чертовы медики, раз такие заботливые, могли бы принести хоть какие-то его вещи помимо этих чертовых очков. Кому они нужны, когда зрение неумолимо продолжает падать. Или это на случай, если все станет плохо. Чтобы разбил их и вены вскрыл, когда сил совсем не останется. Было бы прекрасно. Не занимать палату, покинуть всех тихо и незаметно. Возможно, это был бы лучший выход для сложившейся ситуации. Возможно.
- Я пытался.
По телу словно проходит разряд тока. Не врач и даже не заботливая медсестра. Он еще может разглядеть это лицо. Такое родное и такое незнакомое сейчас. Кьеширо замирает, опустив руки на кровать и широко раскрытыми глазами глядя на кохая. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Верно, у него начались галлюцинации от переизбытка обезболивающего. Точно. Он просто не может быть здесь. Не может. Но губы эти мягкие, дыхание, обжигающее тонкую кожу, руки теплые, что так осторожно освобождают его от капельницы. Если это галлюцинация, то она слишком уж хороша. Он бы остался здесь навечно, пытаясь уловить видение, не отпуская его от себя. Но его берут на руки, так легко и непринужденно, будто бы он совсем ничего не весит. Правда или воображение разыгралось, какая к черту разница, если он может обвить тонкими руками такую теплую, даже горячую шею, стараясь прижаться. Если он может наблюдать за его лицом, тут же пытаясь дотянуться до кожи сухими губами. Какая разница, если все так естественно. Вот он, повод не отдаваться отчаянью, бороться, сколько хватит сил. Чтобы смотреть в глаза, не пытаясь сдерживать улыбку. Чтобы обнимать такое крепкое и сильное тело, греться в этих объятьях. Чтобы смеяться над какой-нибудь глупостью или ругаться без повода. Просто чтобы жить дальше.
Он был готов поклясться, что сердце стало стучать намного быстрее, что к щекам в данный момент приливала кровь, верно, заставляя их розоветь. На мгновение парню даже показалось, что они совершенно не в палате. А в комнате во временном общежитии. Совсем как раньше. И сейчас Даичи покрутится с сэмпаем на руках, после чего кинет на кровать. Тот, конечно, повозмущается, как смели его кинуть. А потом оба засмеются. Это видение было настолько прекрасным, что будто бы дало ему сил.
- Поставь меня, я тебе не барышня кисейная, чтобы на руках меня таскать, - он демонстративно нахмурился, после чего все равно расплылся в улыбке. Еще чуть-чуть, нельзя разрушать эту иллюзию. Просто немного почувствовать себя живым, не думать о слабости, о боли, сделать вид, что зрение совершенно не упало, и он все так же может в подробностях разглядеть обожаемое лицо. - Поставь же. Или положи каку, где взял.
Еще немного, совсем капельку. Пусть не год, не два, но день, проведенный в счастливой надежде на то, что все будет совсем как раньше. Это казалось таким нереальным, таким обманчивым. Но поделать с собой Кьеширо ничего не мог. Он будто голодный хватался за любой кусок пищи. Это казалось так легко, стоило только забыть о приближающейся смерти, о липком страхе, пропитавшем сердце. Так легко, заглядывая в карамельные глаза и убирая с лица это голодное, изможденное выражение, проводя ледяными пальцами по щеке. Ему не нужен свежий воздух, не нужно солнце пресловутое, у него есть свое собственное. Такое яркое и согревающее, освещающее путь, его личное солнце. Ему сложно уловить ослабшим зрением изменения в самом родном, в самом близком существе. Поэтому он пытается сделать это наугад, на ощупь. - Мне кажется, или ты похудел? Я думал, ты наоборот наберешь пару лишних кило, пока я тут с простудой борюсь, - снова улыбка, даже тихий смешок. Сладкий мираж должен продолжаться, это его собственный барьер против всепоглощающего отчаянья. Призрачная и такая глупая надежда на выздоровление. Наверное, для них обоих. Всего лишь простуда. Он справится, сможет, вернется к Даи. Снова будет доводить до белого каления, а затем ловить губами золотистые волосы, довольно улыбаясь и жмуря глаза. Снова будет обиженно надувать губы, заставляя кохая что-то сделать. Снова.
На шее у Кьеширо поблескивает цепочка, слишком длинная, чтобы было видно, что на ней висит. Хотя догадаться можно. То, с чем бывший медик не расставался с момента приобретения. Символ того, что времени у них еще много.

+2

5

Потом были родные дрожащие руки.
И Даичи сам не заметил, как начал улыбаться, пока холодные пальцы гладили его лицо. Невидимый узел в груди ослабевал и развязывался. Оставалось только ловить губами эти пальцы и упрямо мотать головой, не отпуская от себя. Где-то под его руками угадывается торчащая лопатка и цепь позвонков, и с радостью мешается боль. На свету Укитаке выглядит еще хуже: совсем бледный, исчезающий. Просто не получается не замечать, какой теперь разный цвет их тел. Сасакибе же выглядит почти загорелым. И сказать что-то становится совершенно нельзя, потому что блондин не может оторвать взгляда.
Он смотрит и впитывает в себя тепло, которого ему так нехватало все эти дни и даже недели. Соврешенно особое, совершенно личное тепло, которое, он знает, из мира уйдет вместе с Кьеширо и появится вновь только когда, когда они снова встретятся и не узнают друг друга. Он целует сухие губы и послушно опускает Укитаке на землю, находя компромис: теперь он обнимает медика за талию, а босые ноги парня стоят на ступнях самого Даичи. Ведь это лучше, чем холодный, мертвый пол. Так они даже одного роста.
А через секунду Милк хохочет, потому что Кьеширо об этом мысленно просит – о беззаботности. И вот привычка берет свое: фыркнуть упрямо и непреклонно на придуманную придирку Хио, ответить смехом и втянуть голову в плечи, будто ожидая удара тяжелой медицинской книгой. Жизнь берет свое, и Даичи вспоминает о легкости, которая умирает внутри: всего-то и надо было, что встряхнуть волосами и понять, что Кье можно обнять и чуть крепче. Хотя хочется его сжать изо всех своих сил.
- Не кисейная. – С сомнением соглашается парень. Умолчав, конечно же, «барышню».
Сасакибе медленно идет по комнате, направляясь к стене. А после этого он снова пойдет к окну. Это так они с Укитаке, которого он все еще не может отпустить, гуляют.
- Такую каку бросить просто грех, самому нужна. Не дождешься, - он все так же фыркает и показывает зубы в широкой улыбке. Сейчас ему ровно столько лет, сколько на самом деле есть. Страх перестает давить на шею, потому что руки медика, даже истыканные иглами, лечат от любой боли. – Сделаешь еще раз такое противное лицо, я тебя укушу. Нет. Нет, ты правда только что снова сморщился?
Блондин оступается на шаг, крепче обхватывая тело. И шепчет куда-то в черные волосы глупости, из которых слышно становится только конец:
- … будем. Нет, не похудел. То есть, да, конечно, похудел. Это потому что ты за мной не смотришь! Мне некуда девать энергию и я нанялся работать боксерской грушей. Честное слово.  Клянусь. У меня даже синяк на коленке. Но я тебе его не покажу – ты только и мечтаешь, что выбраться из моих рук и лечь обратно в свою койку, лентяй. Ну уж нет.
Студент спешит к легким стерильным тапочкам, оставленным у кровати для Кьеширо (их вообще надевали хоть раз?).
- Сегодня прекрасная погода. Как ты любишь. – Кье не любит никакую погоду. Ему она всегда черт-знает-какая-жаркая или черт-возьми-какая-холодная. – Вы мне позволите, мсье?
Даичи церемонно встает на колени и одевает на левую ногу брюнета тапок, грея холодную лодыжкку горячей ладонью. И уворачивается от щелчка в лоб, чтобы тут же уткнуться в колени семпая носом:
- Ладно, сдаюсь, мне просто нравится тебя трогать. Не могу устоять перед твоими костлявыми ногами. Второй сам наденешь? Мы пойдем гулять.
Я трус, я неудачник, я идиот, думал он, я не хочу без него оставаться.
Позволив Кьеширо самому возиться с тапком, Даи по-прежнему не мог оторвать взгляда и перестать улыбаться. Ему нравилось, как цепочка скользит по шее бывшего медика. Как где-то под больничной одеждой о грудную клетку бьется кольцо. Как неуверенно Кье балансирует на ногах, очевидно преодоляя боль и усталость. Даичи еле заметно тянет руки и предлагает свою помощь, но не трогает. Так матери направляют ладонями своих детей, когда те учатся ходить. И дети знают, что их скорей всего поймают.
Только Кьеширо не учится. Он, наоборот, медленно забывает, и на это так страшно смотреть, что хочется не смеяться, а плакать. Но блондин даже в лице не меняется, лишь поощряет усилия искренним поцелуем в упрямый лоб.
- Ты же не против прогулки? Пахнет здесь ужасно.

+2

6

Так сложно сохранять на лице это бывшее когда-то привычным выражение. Хмуриться, ворчать, демонстративно морщить нос. Зачем, когда хочется просто смотреть, не отрываясь, ловить каждое слово. Хочется полностью отдаться этому самообману, делать вид, что все лучше чем когда-либо. Забыть о слабости, головокружении, забыть о дрожащих коленях и нарушенной координации, забыть, что отведенное время стремительно сокращается. Просто забыть про все и жить моментом. Если Даичи скажет, что больно больше не будет, значит, это так. Скажет, что они сейчас пойдут домой, и он пойдет. На негнущихся ногах, держась за свое солнце, но пойдет. И никак по-другому. Но он не говорит ничего, поэтому Кьеширо может позволить себе так же молча греться в теплых объятьях, послушно позволяя поставить себя на ноги парня и кладя голову тому на плечо.
Когда начинается движение, брюнет изо всех сил цепляется за чужие плечи, сил почти нет, но это действие все равно придает уверенности, так он чувствует себя защищенным, спокойным. И смех этот, и поведение такое до боли знакомое, привычное, сейчас бы впору нахмуриться и театрально стукнуть кохая чем-нибудь, несильно стукнуть, конечно, так, исключительно для профилактики. Но нет, сейчас совсем не до этого. Они движутся вдоль палаты, от окна к стене и обратно. И если бы он не цеплялся так судорожно в плечи, то можно было бы представить, будто они танцуют. Так просто, так легко и так тепло. А больше ничего и не было нужно, все необходимое было здесь и сейчас. И игра эта их обоюдная, и веселье такое милое, смех на грани истерики. Но Укитаке не видит ничего кроме происходящего в данный момент, не хочет видеть, не хочет думать об этом, не хочет понимать.
- То есть, хоть и не кисейная, но барышня? - Слова даются с трудом, но он будто этого не замечает. Он погружен с головой в атмосферу такого призрачного счастья. Поэтому тихо фыркает и морщит нос. Он ведь совсем не похож на барышню. Совершенно. Нет-нет. И пусть у него длинные черные волосы, сейчас слегка взлохмаченные, ресницы пушистые, запястья такие тонкие, кожа нежная, а в лучшие годы была даже талия, это совсем не значит, что он барышня. И поэтому он снова морщится из-за слов Даи, тут же тихо смеясь. Если закрыть глаза, то можно представить, что все действительно хорошо. Вот он такой радостный, что с ним бывало не так часто, так легко смеется и улыбается, голос правда хрипит иногда, но это бывает. Отвлечься от всего, уткнуться лбом в плечо блондина и просто улыбаться, вдыхая запах, такой родной и такой непривычный. Расслабиться и обмякнуть в руках, позволяя держать себя. Повернуть голову и касаться губами открытой шеи, чувствуя горячее дыхание где-то над ухом. Он не разбирает всего, не может на них сосредоточиться, улавливая лишь отдельные слова. И как-то жутко становится на мгновение. Вот ведь он, совсем рядом, здесь. Его можно коснуться, можно поцеловать, прижаться и слушать, слушать, изредка что-то отвечая. Но вечером ему придется уйти, и Укитаке снова останется один. В пустоте этой больничной, в темноте, окружающей его еле живое тело. Он останется один. И, скорее всего, умрет еще до следующей встречи. Срывается первая и единственная слеза, разбиваясь о чужое плечо, когда бывший медик немного отстраняется, пытаясь успокоиться. И у него получается с горем пополам. Он улыбается, но как-то слишком печально, тут же отводя помутневший взгляд. Нужно держать себя в руках, одна промашка, и весь этот хрустальный замок разлетится на осколки. Каждый из которых со стопроцентной вероятностью проткнет и без того слабое сердце. Ему жизненно необходимо поддерживать эту атмосферу непринужденности и беззаботности.
- Кушать нужно нормально просто, вот получишь ты у меня, когда вернусь. Готовить будешь, не разгибаясь, и есть все это тут же. - Он старался придать лицу как можно более строгое выражение, чтобы Даи обязательно прочувствовал всю степень нагоняя, который прилетит ему, когда сэмпай вернется. Когда вернется. И пускай это лишь пустые угрозы, которым не суждено сбыться, так проще. Проще заставить себя снова поверить, что все будет хорошо. И идти по этой дороге ровно, потому что любая оплошность столкнет его в пропасть, из которой больше не выбраться.
Но его уже подвели к тапочкам. И он молча позволяет, лишь слабо кивая и наблюдая за действиями, прикрыв глаза. Он готов позволять все что угодно, но все равно для профилактики делает вид, что хочет щелкнуть того по лбу. Просто потому что так надо, нельзя раскисать, нельзя поддаваться этой нежности. Иначе он сорвется, сломается, начнет умолять не оставлять его, стоя на коленях, хватаясь костлявыми руками за одежду Даи, унижаться, лишь бы вдыхать этот запах, лишь бы просто быть с ним. Поэтому он держит себя в руках, сдержанно принимая все действия, позволяя обнимать, касаться, греть холодную кожу. Он не любит дневные прогулки, никогда не любил. Солнце обязательно слишком яркое, погода либо слишком жаркая, либо слишком холодная, на улице всегда так шумно. Но Кьеширо все равно соглашается, молча. Просто пытаясь вдеть ногу во второй тапочек, что получается не сразу, и как-то противно от самого себя становится. Такой беспомощный, слабый, ему так тяжело стоять на ногах ровно, без опоры, поэтому, расправившись с тапком, он тут же хватается за руку Сасакибе, оберегая себя от падения. Но практически сразу отпускает, задумчиво хмурясь.
- Там на вешалке халат, можешь подать? - Нет, он не согласился признать свою слабость, но Даичи явно хотел быть полезным, нельзя лишать его возможности позаботиться о сэмпае. Особенно пока тот старается держаться ровно, одной рукой упираясь в спинку кровати, а другой нащупав кольцо под одеждой. Он отдаст его, непременно.

+2

7

А ведь Даичи не сложно. Он приносит халат, передумав отдавать тот медику, отведя слабую руку своей ладонью и неторопясь одевая Кьеширо. Просто потому, что ему действительно нравится того трогать, и это не только привычная мания и обычное притяжение, это почти истерика: осознавать, что скоро часть тебя куда-то посмеет пропасть. И что надо эту часть обязательно присвоить и запомнить. Потому он надевает на чужие плечи этот чертов халат: ему ведь действительно не сложно. И тем горше осознавать, что вот для Укитаке это теперь не так легко. И Даи всерьез задумывается: а не зря ли он позволил семпаю стоять на ногах?
Но ведь хуже уже не будет. Значит, пусть перебарывает себя. Пусть живет, сколько может. Так думает блондин, хотя не уверен, что Хио разделяет эти мысли. И предпочитает проявлять заботу, а не жалость, чувствуя где-то между этими чувствами большую разницу. Только вот идет ли его забота на пользу. Хоть когда-то и хоть кому-то?
Да, он ведет Кье к двери, а потом в сад для прогулок пациентов четвертого отряда. Да, он так уютно держит медика, что если тот перестанет передвигать ногами, то не заметит разницы – Даичи держит крепко, почти несет. И студент не торопится, давая парню хотя бы ступать самостоятельно. Движутся они медленно, слишком медленно, и с ближайшей дорожки Сасакибе сворачивает на траву, чтобы затем оказаться под тенью деревьев. Ведь Кьеширо наверняка жарко.
- Ты как? – Он спрашивает это слишком буднично, посматривая по сторонам. Где-то в другой стороне сада хохочут дети, выздоравливающие после карантина. Где-то быстро идут на поправку шинигами, заработавшие травмы. Но вокруг – почти никого. Спокойно и хорошо. Разве что слишком солнечно. И он целует в висок медика, который заметно устал и чаще начал спотыкаться. – Давно не ходил, верно?
Уже не получается продолжать обычные разговоры о том, что будет, когда брюнет вернется. Шутки умирают невысказанными. Внутри толкаются и мешают друг другу вопросы о том, что будет, когда брюнет не вернется. Но если Даичи начнет об этом говорить, Кье поймет: кохаю страшно не меньше его самого. И наверняка почувствует себя от этого еще хуже.
А ведь Даичи даже не разрешили тревожить больного. Он вообще пришел в отряд сегодня незаконно, незаконно же и неправильно сейчас он распоряжался силами Барса. Но в любом случае он будет потом долго еще сожалеть. И лучше сожалеть о том, что сделано, чем о том, чего не случилось.  Он был эгоистом? Да. Он просто не мог не прийти? Конечно.
С каждым шагом они шли все медленнее, и все крепче Сасакибе держал Укитаке, позволяя к себе приваливаться. В конце концов он не выдержал и снова взял того на руки, чтобы отнести под ближайшее дерево и прислонить к прохладной коре. Так медику было некуда падать – за его спиной стена из дерева, перед глазами – стена из Даи. И стена эта трескается на глазах, потому что руки блондина начинают дрожать, а сам он начинает целовать худого и бледного юношу.
Он пытается найти что-то такое же будничное, как их предыдущий трёп. Мол, «вернешься – я буду кормить тебя геркулесовой кашей каждый день, ишь чего, зашатался». Но в голову не приходит ничего, и, выдав какой-то хрип, он не может пошутить. Ни слова со смехом.
- Я так скучал, - вдруг говорит он и собирается повторять это бесконечно, потому что за этими невыразительными словами прячется весь его страх и боль и сожаления. И неуверенность в том, что он справится и вынесет. И просьбы не бросать. И много чего еще. – Я так скучал, - говорит он куда-то в ключицу Кье и гладит пальцами кольцо на груди того, угадав этот заветный кружок через ткань.
Хочется сильнее и больше и жарче, но как-то странно медик смотрит: совсем устало, будто и сил не показывать боль уже не остается.
- Давай-ка ты ляжешь. – Качает головой Милк. Он ненавидит себя за эту прогулку. Как и за то, что абсолютно не знает, что положено сказать: в том, как его еле заметно трясет, как он обнимает Кьеширо и как кусает изнутри щеку, уже и так все видно. И он готов умереть сейчас от того, каким слабым себя показывает.
Ведь даже Кьеширо держится, черт возьми. А он нет. Где справедливость?
Он тянет уставшего брюнета на траву и валится на нее первым. В его рот тут же затянута какая-то травинка, которую он начинает жевать с самым независимым видом. В глаза попадает свет из просвета в листве, и Даи только диву дается, как Кье не щурится от солнечных зайчиков. А потом он радостно водит пальцами по осунувшемуся лицу, переворачивается на живот, снова целует руки, плечи, шею и смотрит, стараясь даже не моргать.
- Хорошо здесь, да?
Его сердце бьется неторопясь и ровно. Так, будто можно остаться на этой траве навсегда и вообще замолчать, просто иногда протягивая руку и гладя длинные темные волосы.

+2

8

Халат принесен, даже больше, он так заботливо надет на отощавшего за такой короткий срок Укитаке. И только когда парень обращает внимание на свои руки, продевая те в рукава, он замечает это. Наверное, хорошо, что в палате нет зеркала. Иначе он бы сильно удивился. Слабость, болезнь, боль, это он чувствовал. Но совершенно не представлял, как выглядит со стороны. И если бы неожиданно узнал, то сам бы попросил никого не пускать, чтобы его не видели в подобном состоянии. Одно быть обессилившим и медленным, но совсем другое походить на живой по непонятной причине труп. Конечно, ему бы хотелось, чтобы его запомнили таким, как раньше. Постоянно недовольным, слабым, но стойким и довольно активным, а не таким. И тут же улыбка гаснет, уступая место настороженности. Его ведут на улицу, практически несут, потому что он банально не успевает переставлять ноги с требуемой скоростью, периодически путаясь в них и спотыкаясь. Он хочет казаться бодрым, держаться "на уровне", но конечности упрямо отказываются следовать его плану. Как-то все неправильно. Вокруг все было таким ярким, таким радостным. Он совершенно не вписывался в этом месте. Где-то послышался смех, сначала парень даже вздрогнул, после пытаясь найти источник звука, но нет, это было лишь рефлекторное движения, по сути ведь он совершенно не мог ничего разглядеть дальше метра от себя. Поэтому он снова хватается тонкими пальцами за одежду Даичи, стараясь вернуть на лицо подобие улыбки. Все здесь слишком. Солнце слишком яркое, трава слишком зеленая, тень слишком прохладная, чей-то смех слишком радостный, их отчаянье слишком осязаемое. Это молчание его убивает. Все должно быть совсем не так. Не они, не здесь, не сейчас. И от этого хочется кричать. Хочется оттолкнуть Сасакибе, шатаясь и стараясь держаться на ногах увереннее, и кричать. О том, что он умирает, что Милк не должен был приходить и видеть его в таком состоянии, что нельзя хвататься за прошлое, и что пора подумать о будущем. О его будущем без Укитаке. Хочется рыдать и постараться убежать, а лучше сброситься с какого-нибудь моста или вскрыть вены, прямо здесь и сейчас. Прекратить это все. Отрубить все надежды. Так было бы проще.
Но он не может. Не может заставить себя отпустить чужую футболку, не может заставить посмотреть в лицо того, кто страдает не меньше него самого. И от этого больно щемит сердце, а в горле будто бы застревает ком. Он не должен, он ведь обещал себе держаться, не показывать того, что на самом деле его съедает изнутри. Но как-то слишком тяжело оказалось это. Вот так улыбаться, шутить и рассказывать, что будет, когда он вернется. Слишком сложно. И брюнет на секунду забывает о своей игре в радость, улыбается слишком уж слабо и печально, отводя взгляд и стараясь разглядеть ближайшее дерево.
- Замерз немного. И устал. Прости, я совсем неуклюжий. - Он усмехается как-то грустно, стараясь не поворачиваться лицом к блондину, - Да, пожалуй. Знаешь, я не выходил из палаты все это время, поэтому даже не знаю, сколько не ходил, не знаю, что там происходило за ее пределами. - Кьеширо говорил медленно, немного растягивая слова и с большими паузами. Ему было тяжело это произносить. Он совершенно не собирался жаловаться на жизнь или что-то вроде этого. Поэтому продолжать мысль о том, что к нему тоже никто не заходил, и он все время находился в одиночестве, Хио не станет. Незачем его дражайшему кохаю знать об этом, ему и так сложно.
Когда его берут на руки, парень больше не возмущается, просто прячет взгляд под отросшей челкой, чтобы не видеть лица Даичи. Брюнет и сам знает, что ему тяжело, что он стал настолько беспомощен, что ничего кроме жалости к нему испытывать нельзя. Но больше всего, наверное, боится увидеть жалость в карамельных глазах. Ведь ему не нужны подачки, не нужно оберегать будто младенца, не способного даже сидеть, и уж тем более не нужно отношение как к калеке. Ему это не нужно.
Но его так осторожно опускают на траву около дерева, верно, чтобы сидеть было проще. Так осторожно садятся перед ним, так осторожно целуют. И так явно дрожат чужие руки. И он ведет ледяными пальцами по тыльной стороне ладони, после переплетая их с такими теплыми, почти горячими, сжимая. Нет, все не так плохо. Ведь они все еще вместе и будут вместе до конца. Горячее дыхание обжигает открытую кожу, а свободная рука блондина гладит кольцо. И нет вокруг ничего. Только они, которым осталось так мало времени, чтобы просто побыть вместе.
- И я скучал. - Левой рукой брюнет осторожно гладит золотистые волосы, слабо улыбаясь и смотря куда-то сквозь Сасакибе. После небольшой паузы добавляя: - Думал, ты не придешь.
И от этого снова наваливается странная грусть. Он ведь действительно думал, что никто не придет. Что отведенное ему время брюнет проведет, глядя в белый потолок палаты, съедаемый мыслями о смерти. Но все-таки его солнце пришло, освещая своими лучами пустоту, растущую в сердце. И теперь хоть не постоянно, но он может улыбаться, может даже пошутить. Казалось, что в него влили сил, желания жить и хвататься за любую возможность. Еще чуть-чуть и можно хоть на работу выходить. Но нет. Его тянут на траву, видимо, заботясь о костлявой спине, которой было весьма неуютно упираться позвоночником в кору дерева. И он послушно ложится, потому что сопротивляться нет смысла. Нет, не из-за отсутствия сил, а потому что о нем заботятся. То, что он никогда не умел ценить, стало таким важным, когда осталось совсем немного. Ему приходится отпустить руку Даи, ложась на спину и повернув к тому лицо. И смотреть. Смотреть, игнорируя надоедливое солнце, так и норовящее посветить в плохо видящие глаза. Он хочет запомнить это лицо, насколько это возможно, поэтому тянется пальцами к щеке, убирает слишком длинную прядь за ухо и сам не замечает, как снова улыбается. Так хочется прижаться, обнять изо всех сил, целовать до умопомрачения, забыть обо всем. Поэтому он прикрывает глаза, тянется к губам блондина, запустив пальцы в золотистые волосы и надавливая. Да, здесь хорошо. И было бы совсем прекрасно, если бы это все длилось вечно.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (01-04-2014 21:15:17)

+2

9

- Надо же, сколько сил… - шепчет Даичи, и его теплые руки греют шею Укитаке, - … я же сейчас задохнусь…
И все в нем говорит: он совсем не против задохнуться. Можно забыть, как дышать, когда в твоих волосах так знакомо трепещут запутавшиеся тонкие пальцы. Можно дышать через раз, или не дышать вовсе, потому что воздуху вклиниться негде между телами.
Потому что он снова целует сухие губы брюнета, и в этих губах – вся его жизнь. Он целует их, удивленный настойчивостью Кье. Сдается перед напором, в который, кажется, вложены все последние силы медика. И отвечает, отвечает с привычным жаром. Хотя ему кажется: еще немного, и он сойдет с ума. Он будет стонать, кричать или плакать. Или целовать: каждую оставшуюся у них минуту он проведет в ласках. Потому что и нежность в нем умрет, когда все закончится.
- Обними меня еще… - шепчет и просит его задыхающийся голос, - …ты не должен был. Не отдам.
Ты не должен был впадать в ту кому.
У Сасакибе дрожат губы, пока он не прижимает их снова к лицу семпая, не разбирая, куда целует. Он знает, что просит невозможного. Просит остаться того, от которого уже весь отряд отвернулся. В ком поддерживают жизнь, не в силах изменить ничего.
Хочется сжать Укитаке и закричать: «Как же ты так! Ведь я – твоя жизнь! Ты не сможешь меня бросить!» Хочется объяснять, что пламенному Даичи Кье нужен как воздух. Потому что без воздуха и огня не бывает. Но он ничего не объясняет, а только пододвигается еще ближе. Голова медика укладывается на сгиб его руки, и между лицами остаются сантиметры.
Даичи разглядывает мутные глаза Кьеширо и морщит лоб. Ему давно не было так спокойно, и он хотел бы остаться здесь навечно. Хотя и знает, что спустя какие-то полчаса (в лучшем случае) им придется вернуться в палату. Но сейчас все спокойно, ветра нет, посторонних звуков нет, и он слушает свистящее дыхание Хио. Только одна мысль не дает ему покоя. Потому что он смотрит на улыбающееся и усталое лицо Кьеширо, и что-то ему не нравится.
Но он гладит спину с худыми лопатками широкой ладонью и мирно спрашивает:
- Расскажи мне какой-нибудь секрет. Куда ты спрятал мой фэнтези-журнал двухгодичной давности?
Даичи щурится от солнца, дергает головой и смотрит в зрачки, которые отказываются сужаться от света. И еле заметно вздыхает.
- Или, может быть, скажешь мне, какого цвета ленточка, повязанная на ветку над нами?
Никакой ленточки над ними нет. И Даи хмурится, наблюдая за тем, как медик послушно поворачивает голову и пытается рассмотреть что-то над их головами.
- Я же даже не заметил. Посмотри на меня, - Он берет брюнета за подбородок и водит пальцем по его губам. – Ты же собирался мне сказать, что ни черта не видишь?
Это не упрек. Это спокойное замечание, по которому слышно: Даичи удивлен, не более. Он удивлен, что не заметил упавшего зрения Кьеширо. Что до сих пор не насторожился тому, что его лицо исследуют пальцами. Но он удивлен не так уж сильно. Этого можно было ожидать. Ведь скоро медик не только ослепнет. Он не сможет ходить, говорить и слышать.
Даичи не упрекает. И даже не собирается развивать тему, решив замолчать и предоставить Укитаке сопеть и говорить. Но потом блондину кажется, что Кье вдруг слишком громко вздыхает. Что где-то в его слабой груди сильнее и быстрее заколотилось сердце. И приходится даже поднять голову, чтобы спросить:
- Ты что заволновался? Все нормально?

+2

10

Кьеширо лишь усмехается. Постараться, вложить все силы. Лишь для того, чтобы снова почувствовать себя живым, вспомнить, каково это было, вот так просто лежать, разговаривая ни о чем, или начать приставать, вызывая возмущенные возгласы, а, может, и ответные ласки. Это столь эгоистично, сколь и жизненно необходимо. Просто побыть прежним собой, полностью отдаться ощущениям, не считать минуты до конца, не думать о том, что будет после. В тот момент не было никакого после. Поэтому можно так смело отвечать на поцелуи, улыбаться, не открывая глаз, чтобы не разрушить иллюзию, жаться к такому родному, такому важному теплу. Его просят обнять, и он обнимает, старается сжать как можно крепче, но сил почти нет, поэтому сцепляет в замок собственные пальцы, чтобы просто держать руки вот так.
Он все рушит, рвет себя в клочья, разбивает душу Даичи на части просто тем, что отвечает, поддается. Лучше бы выгнал, не подпускал, не давал лишний раз прикасаться, видеть. Но брюнет никогда не отличался альтруизмом. И даже на смертном одре думает в первую очередь о себе. Ему больно, ему страшно, он не хочет оставаться один, он хочет жить, еще хоть чуть-чуть. И поэтому сейчас лежит на траве, цепляется за Даичи, будто за спасательный круг. Просто потому что нуждается в этом. В заботе, в поддержке, во всем том, чего он был лишен, будучи запертым в этой чертовой палате. И сейчас, дорвавшись, получив возможность, ему хочется больше, дольше, горячее. Воображение, иллюзия, созданная больным мозгом, в которую бывший медик так часто проваливается, снова тянет руку к нему, мягко улыбаясь и обещая, что все будет хорошо. Если он снова забудет о происходящем, все будет хорошо. И он забывает. Он вслушивается в щебетание птиц, в собственное слабое биение сердца, чувствует тепло солнечных лучей на лице и открывает глаза. А впереди лишь темнота. Сплошная, захватывающая. Будто бы веки до сих пор плотно сомкнуты. Но нет, он уверен, что глаза открыты. Он даже моргает. Не слишком часто, чтобы не привлекать внимание. И хватает несколько секунд, чтобы понять, что активности было слишком много за последний час. Зрение было неумолимо. И оно покинуло его. Как скоро и жизнь покинет это хрупкое тело. На мгновение лицо перекашивается, но самообладание возвращено было слишком быстро. Ничего не случилось, все точно так же. Воображение работает чудесно. Он все так же видит лицо Сасакибе. Не такое бледное и похудевшее, как в реальности, в золотистых волосах нет выбивающихся из общей гаммы серебряных прядей. В карих глазах ни тени грусти. Все отлично.
- Хочу мороженого, и вообще пикник под деревом устроить. Ну, знаешь, со всеми этими глупостями вроде выяснения, кто сколько еды принес, игр каких-нибудь активных. А лучше все это у водоема, чтобы можно было искупаться. - Он говорит тихо и сбивчиво, не открывая глаз и продолжая едва заметно улыбаться. Как будто не заметил слов, голоса такого задыхающегося, губ этих дрожащих, так отчаянно касающихся лица. Как будто все продолжается. - Давай устроим как-нибудь. Потом. - Последнее слово он выдыхает едва слышно, словно боясь, что его услышат, что ему придадут значение. Его спрашивают, просят рассказать секрет. И он даже пытается вспомнить что-нибудь, чтобы преподнести в довольно резкой форме, когда тут же поступает другой вопрос.
Где-то над нами? Хорошо, вызов принят. Он ослеп, но верх от низа еще пока отличает. Особенно лежа на траве. Поэтому поднимает голову, щурясь и пытаясь придать лицу озадаченное выражение, якобы и ленточку видит, и цвет ее.
- Не могу вспомнить цвет, извини. Память что-то расшалилась. - И тут же как удар молнии. Его так мягко берут за подбородок, ведут пальцем по губам. Не осуждая, не пытаясь обвинить. И он смотрит невидящим взглядом перед собой, надеясь, что лицо Даичи находится прямо перед ним. Его даже не упрекают. Но страх все равно сковывает движения, пронизывает каждую клетку тела, будто микро разряды. Страх того, что Милк решит отвести его обратно, сдать врачам, чтобы те следили за его состоянием. Страх, что его снова запрут в палате, только теперь и слепого, абсолютно беспомощного, слабого. Что все это, все мнимое счастье закончится так же резко, как началось. Ему действительно страшно. Он не хочет возвращаться обратно. Он лучше умрет здесь, через час, но в объятьях, чем через месяц в одиночестве.
И поэтому он пытается встать, пытается вырваться из рук Милки, отталкивая того. Встать оказывается слишком сложно вот так сразу, поэтому брюнет пятится, садясь и пытаясь отползти назад, выставив руки перед собой.
- Я в порядке, в порядке. Не трогай меня, - почти крик, голос дрожит слишком отвратительно, слишком высокий, слишком истеричный. Он надеется руками почувствовать, если на него начнут двигаться, только это он сейчас и может. - Со мной хорошо, это всего лишь временное помутнение. Поэтому я не стал говорить. - Он слишком волнуется, сам не веря в свои же слова. Язык заплетается, а парня буквально колотит. Панический страх. Он хочет побыть еще здесь, дышать полной грудью, слушать голос Даичи, чувствовать того. Поэтому он не вернется. Нет, ни в коем случае. Мысли путаются, а сознание отказывается выстраивать логические цепи. От рационального мышления ничего не осталось, все захватило состояние паники. Руки дрожат, а пустой взгляд все так же устремлен перед собой. Слишком сложно понять, что этой истерикой он сам все портит, он ломает созданный им хрустальный замок, в котором все так хорошо. Слишком сложно для больного мозга осознать всю абсурдность происходящего. Но нет ничего печальнее калеки, который не хочет признавать то, что он калека. Только спустя какое-то время Кьеширо понимает, что по щекам без остановки текут слезы. Он никогда не плакал. Раньше. И сейчас осознание всего накатывает подобно лавине, вместе с этими слезами. Ему действительно плохо, страшно и безумно одиноко. - Не возвращай меня туда. Прошу тебя. Пожалуйста. Еще чуть-чуть. Пожалуйста, пожалуйста... - Укитаке затихает, всхлипывая и упираясь ладонями в траву. Он так много хотел сказать, о многом спросить. Но иллюзия разрушена, и вряд ли ее можно будет восстановить. Слишком долго держал себя в руках, слишком тщательно скрывал свое душевное состояние. Даже зная, что если это вырвется, то раздавит его. И вот оно на свободе. Отчаянье, которое брюнет так старался убить. Поэтому он собирается с духом, будто в последний раз. Он должен сказать это, должен. Нельзя жить в своих фантазиях. - Оставь меня здесь, кто-нибудь из отряда обязательно придет. Уйди, забудь про это все. Забудь про меня. - Небольшая пауза. Он должен, должен договорить. - Я умираю, Даи, слышишь. Нет шансов на выздоровление, нет даже слабых надежд. Не знаю, что тебе говорили, что мне осталось немного. Может, пара дней или и того меньше. Прошу тебя. Уйди. - Держаться больше нет сил или нужды, и он до крови кусает губы, стараясь не начать рыдать в голос, не перейти на крик. Он хотел сказать совсем не это. Совсем.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (04-04-2014 00:45:23)

+2

11

Сасакибе даже не успевает руки сильнее сжать, когда Кьеширо вдруг пугается. Даичи не успевает вцепиться в худые запястья, да и не хочет цепляться, потому что боится сжать слишком сильно и еще больше навредить и испугать. Он просто удивлен. Он чувствует зарождающееся волнение, но не чувствует, что сказал что-то действительно ужасное. Если бы Кье мог его видеть, то увидел бы непонимание на лице кохая. Не обиду, потому что нет и не было никогда обиды в золотом сердце, но легкую боль, смешанную с удивлением. Щенка так обычно бьют: ни за что.
И щенок смотрит настороженными глазами, ожидая следующего замаха или ласк. Даичи заигрался. Он медленно понимает, что заигрался и действительно поверил в то, что его Кье здоров. Не телом, но чувствами. Разве можно было бы прежнего Кьеширо испугать таким дурацким упреком? Разве бы так тот понял простую фразу?
Укитаке пытался встать и полз, и Даи вдруг сам чувствовал тот же страх. Сердце панически подскочило куда-то к горлу, потому что снова пришла реальность. Хотя первые несколько секунд Даичи глупо хлопал темными ресницами и облизывал губы, не в силах поверить, что истерика будет настоящей, чем-то отличающейся от других. Ведь такие привычные и надоевшие истерики они и раньше переживали каждый день.
Но истерика оказалась настоящей. Настоящей катастрофой. Особенно по крику, от которого даже где-то с дерева поспешили взлететь испуганные птицы. И парень тоже встал на колени, не решаясь подняться на ноги – забыл, что Кье уже не увидит и угрозу не почувствует. Он просто подползал к Хио и не давал тому отдаляться от себя. Кье пятился и отмахивался, а Даичи пытался притянуть к себе и обнять. Он пытался хотя погладить и сжать дрожащую ладонь своей, но выставленные в защите руки медика слишком тряслись.
Кьеширо боялся Даичи, а Даичи боялся за Кьеширо.
- Успокойся, успокойся. – Машинально повторял севшим голосом блондин. Потому что это привычка – успокаивать. Это его работа и призвание. И чем громче говорит Укитаке, тем тише становится голос студента. Он пытается втолковать брюнету одну единственную простую мысль – надо успокоиться. – Все в порядке, верно. В чем дело? Я верю. Все хорошо. Успокойся. Тише.
Хочется закричать, потому что Кьеширо слышит только себя. И если бы не надо было упираться в траву слабыми руками, тот наверняка сжал бы виски руками, чтобы отрезать себя от мира и Даичи. А Даичи хочется докричаться и быть услышанным, но он продолжает говорить спокойно, безуспешно пытаясь встрять в панический монолог больного. И пытается до той поры, пока голос не падает до шепота и вовсе не пропадает. Остается только беспомощно смотреть на слезы Укитаке.
Надо же, слезы. Тот ведь никогда не плакал. Плакал пару раз сам Сасакибе, который своих эмоций не стеснялся. Но Кьеширо – никогда. Разве что в подушку, да и то тайно и от досады. И видеть развернувшуюся картину Даичи было… странно. Ему казалось, что его разыгрывают.
Где-то в глубине души он до сих пор не верил в эту болезнь. В кому, в эпидемию, в тот злосчастный вирус. Ему казалось, что сейчас из-за угла выскочит клоун и ловким ударом поставит печать веселья на лбу. И даже когда смотрел на Кьеширо в палате, он не верил, что тот умирает. А сейчас верил. На миллион процентов, будто заглядывая в будущее.
Он смотрел на то, как слезы текли по худому и серому лицу. Как крик перешел во всхлипы и губы еще больше побледнели и треснули. Как в уголке рта появилась кровь и как руки, упиравшиеся в траву, все больше дрожали.
- Успокойся, Кьеширо. – Полное имя всегда звучало у него странно. Слишком ласково, будто каждую букву Даичи целовал. – Я не собирался тебя никуда возвращать. Я же с тобой. Ты со мной.
Уловив краем глаза движение, парень отвлекается. Приходится даже повернуть голову. Он с болью и осознанием неизбежного смотрит на то, как на ближайшей дорожке появляются семенящие ноги и халаты. Как к ним торопятся двое медиков, один из которых – его собственная мать. Белоснежная шапка волос мелькает между деревьями, будто те двое еще не знают, где искать больного Укитаке. Значит, на короткий разговор есть еще минута или две, до того как Даичи выдаст с головой его скакнувшая от отчаяния рейацу.
Юноша ничего не говорит и весь сосредотачивается на Кье, снова вглядываясь в искаженное страхом лицо. Он мог бы сказать многое. Мог бы сглупить и предупредить о том, что от него уже не зависит, возвращать брюнета в палату или нет. Потому что крик и истерику слышал, наверное, весь парк. Слышали и медики, обнаружившие пропажу. Вместо этого он тянет руки и кладет их на плечи Кьеширо, который пытается отдышаться. Хочется вытереть слезы и поцеловать и скороговоркой высказать все, что еще не сказано. Хочется схватить за руки и убежать. Украсть, унести, отобрать у всех еще на пару часов.
Это Даичи и собирается сделать, пытаясь поставить брюнета на ноги. Он вдруг четко осознает: он не справится с таким вот неправильным расставанием. Он не сможет ни с кем сейчас поделить бедного Укитаке. Сейчас он еще меньше, чем раньше, готов расстаться. И в голове что-то щелкает: все запреты и упреки забываются. Сейчас бы самое время бежать. «Беги, хватай его и беги», - стучит в голове. Но бежать уже поздно, потому что если Даи выпрямится в полный рост, его золотистая макушка будет видна с любой дорожки.
Вместо этого:
Удары, хуже которых быть не может.
- Уйди, забудь про это все. Забудь про меня.
Даи смотрит наверх, на ветки над головами. Продолжает сжимать плечи Кьеширо, который этого жеста поддержки даже не чувствует больше. Ветки качаются, родной голос продолжает говорить. Блондин закрывает глаза и устало удивляется тому, что все происходит именно с ними. Он знает все слова, которые сейчас услышит. Знает и то, что на общение осталось меньше минуты.
Осознав это все, он просто гладит пальцами кожу Укитаке. Ничего кроме этой прохладной кожи не имеет смысла.
- Я умираю, Даи, слышишь. Нет шансов на выздоровление, нет даже слабых надежд. Не знаю, что тебе говорили, что мне осталось немного. Может, пара дней или и того меньше. Прошу тебя. Уйди.
Теплый усталый вздох, и Даичи думает:
Господи. Господи, я же его так люблю. За что?
- Я знаю, ты умрешь. Тебе страшно? – Блондин притягивает медика к себе, разом прерывая все просьбы и попытки отшатываться. Сейчас бы самое время уронить на плечо Кьеширо соленую слезу, закричать, заплакать, спорить и упрашивать не говорить глупостей. Вспылить, расстроиться, забиться в истерике, быть упрямым ребенком. Делать глупости, как всегда. Но где же на это взять время.
На оставшиеся секунды Сасакибе крепче обнимает Укитаке и ласково приказывает тому на ухо:
- Тихо, хороший мой. Тебе страшно? Не бойся. Я же с тобой. – Как прежде, он берет парня на руки и начинает неспешную прогулку. Танец, укачивающий хрупкое тело. Надежная опора, заменяющая ноги. Будто ничего не было, и они заканчивают тем, с чего начали. Радость от встречи. Несказанные слова. – А за меня не волнуйся. Я сильный, ты знаешь. – Уткнувшись в черные волосы, он шепчет. – Я все время буду с тобой, ладно?
Он не знает, зачем вообще говорит. Зачем продолжает гипнотизировать голосом и сдерживать порывы Кье, бормоча слова вперемешку с любимым именем. Все сливается, смазывается, сбивается в одно чувство: любовь и боль.
Дыхание Кьеширо у его ключицы и запах лекарств от волос. Исане, бледная от гнева и запыхавшаяся от ходьбы. Шепот самого Даичи о том, что все будет хорошо. «Я люблю тебя, хороший мой. Я же с тобой, хороший мой». Руки лечащих врачей, готовящие шприц к уколу успокоительного и снотворного. Доверчивая рука Кье, обнимающая за шею и не знающая о том, что сейчас в нее вопьется игла.
Даичи, обнимавший медика, просто прятал слезы, уткнувшись в черную макушку. Ему не было стыдно перед матерью, не было страшно перед наказанием, которое последует за то, что он только что отнял у семпая часы жизни, заставив волноваться. Он не мог разжать руки, не хотел уходить. И на угрозы, на просьбы, на приказы: в трансе продолжал идти.
Он сам донес Кьеширо до палаты. Сам опутал вновь проводами капельниц. Он все сделал сам, наплевав на офицеров и даже не постеснявшись поцеловать сухие губы при посторонних.
И сам же ушел, потому что ему не оставили выбора.

ну ты же любишь длинные посты. лол. вот и читай

+1

12

Он просыпается в больничной кровати, хотя это сложно назвать полноценным пробуждением. Темнота, всеобъемлющая, сплошная, ни единого проблеска, даже намека на что-то подобное. И только физические ощущения говорили о том, что он в сознании. Боль, слабость, усталость, невозможность пошевелиться толком. Он лежит с широко открытыми глазами, невидящим взглядом гипнотизируя потолок. Где-то там, внутри, воображение вместе с памятью так четко воспроизводят последние минуты, пока он был в сознании. Как прижимался к теплому телу, как отчетливо слышал шепот и действительно верил, что его не оставят, что его солнце будет с ним до самого конца. Как слезы все не хотели останавливаться, скорее уже не от страха быть возвращенным в такую ненавистную палату, а от осознания, что он теряет, что они теряют. Сасакибе так часто повторял "я с тобой", будто бы хотел убедить не сэмпая, а себя. И каждый раз брюнету хотелось благодарить, говорить, как он его любит, и бесконечно извиняться за все, что пришлось пережить несчастному парню по вине Укитаке. Хотя он прекрасно понимал, ничто не сможет искупить его вину перед Даичи. Но хотелось хотя бы просто попросить прощения. Хотелось, но он этого так и не сделал. Просто не смог, не смог и слова произнести, только слушая и беззвучно, одними губами, повторяя, как он любит, как не хочет терять. Больше ничего не оставалось, только захлебываться слезами и прижиматься, будто бы забыв, что говорил минуту назад, как просил уйти и оставить его. Он слишком эгоистичен. И знал, что его не бросят. Не оставят. И он верил, искренне верил, что такой пылкий, огненный Даичи просто заберет его как можно дальше от четвертого отряда, от капельниц, запаха больничного, таблеток и уколов. И пусть он бы умер через сутки, но не здесь. Он верил. Пока в тонкую руку не воткнулась игла, и сознание не стало покидать его. Пока слезы не перестали течь, а силы, приложенные на то, чтобы держаться за одежду Сасакибе, не покинули его. Он верил до тех пор, пока не провалился в забытье. И не очнулся уже в палате, в одиночестве и без даже слабого намека на присутствие блондина. Остатки разума понимали, что просто так он бы его не вытащил на улицу, слишком тяжелое состояние. Что все делалось, скорее всего, тайком. И он не виноват в том, что пришлось вернуть это хрупкое тело обратно в кровать. Где-то там, глубоко, он понимал, что его никто не предавал, не отдавал в руки лечащих врачей. Но почему же было так горько?
"Ты должен справиться."
Колоссальное усилие, чтобы сжать пальцы и поднять руку приблизительно над лицом. Он не может ее видеть, но прекрасно может представить, что Даичи все еще где-то здесь, и вот-вот накроет ее теплой ладонью. В этой темноте даже есть плюс, свой, особый. На подсознание больше не давит факт пустоты, потому что он просто не видит собственную палату. И воображение могло дорисовать все что угодно, принимая в свои объятья и скрашивая последние минуты шинигами, превратившегося в одну большую обузу для отряда и семьи. Он был готов поклясться, что снова слышал родной голос, слышал свое имя, произнесенное так ласково... Ему понадобилось около минуты, чтобы понять, что все это лишь игра воображения, Сасакибе рядом не было. Но кто-то в палате находился определенно.
- Кьеширо-сан, вы меня слышите? Кьеширо-сан, мне сказали, что вы просили зайти к вам кого-нибудь из рядовых.
Рядовая из отряда, он совершенно не мог вспомнить ее лица, но голос был знакомым, и, судя по нему, девушка была молода и достаточно приятна. Наверное. Хотя разницы не было, приятна она или нет, знакомы они были или нет. Ничто не имело смысла. Кроме просьбы, которая и привела сие создание в палату к умирающему. Уже пара дней прошла с той короткой, но такой яркой прогулки. Пара дней, чтобы осознать, что увидеться они больше не смогут. Целых два дня, чтобы понять, как прекрасны были те мгновения, и как эгоистично он поступил, испортив все, не сдержавшись. Времени было достаточно, чтобы придумать, как передать последнюю весточку и отдать то, что он не вправе забирать в холодную землю.
- Да, вы принесли конверт? Я продиктую вам письмо, - сидеть он не мог, даже руками двигал с трудом, но говорил довольно твердо, хоть и голос отчаянно хрипел, - Записывайте. - Набрать побольше воздуха, собраться с силами, он обдумывал этот текст два дня, но сейчас слова все равно отчаянно путались, переплетаясь и образовывая замысловатый клубок. Чтобы справиться, нужно просто представить, что он говорит это Даичи в лицо. Что тот сидит сейчас рядом, и они просто разговаривают, общаются, как раньше.
- Здравствуй и извини, что приходится обращаться к тебе так. У меня все достаточно неплохо, если бы не чертовы глаза, я бы даже сам написал, - брюнет даже улыбается. У него все хорошо, и именно поэтому он уже несколько минут пытается расстегнуть цепочку на шее, периодически прерываясь из-за того, что руки устают. У него все хорошо, он проживет еще лет сто, зрение вернется, и он сбежит отсюда. Такая глупость, но слова, скорее всего, уже записаны.
- Прости, что в тот раз нам не удалось нормально попрощаться. Твоя мама, наверное, была в бешенстве. Могу себе представить, - он не мог знать, что Исане находилась так близко, что она видела его изломанное тонкое тело на руках у собственного сына, не мог даже представить, что та проводила его до палаты, наблюдая, как единственный сын и наследник целует умирающего парня, как он давится слезами, как утыкается в черные волосы. Не мог знать. Все, что он мог представить, так это рассерженная Котетсу, до которой дошли слухи о содеянном. И этого вполне хватало. Он бы даже засмеялся, хриплым, почти лающим смехом, если бы не фраза, которую хотел сказать следующей. Цепочка к тому моменту была расстегнута, а кольцо сжималось тонкими пальцами, как последнее, что осталось у него в этой жизни. Частичка его самого. И ее он хочет отдать Даичи.
- Я хочу отдать тебе одну вещь, точнее, вернуть. Она по праву твоя, и ты можешь распоряжаться ей как тебе угодно, но.. - Парень запнулся, кашляя и жмурясь, действие тут же отдалось резкой болью по всей грудной клетке и голове. Еще чуть-чуть. Почему ему постоянно не удается договорить? Будто организм против этих слов.
- ...но позволь попросить у тебя только одну вещь - найди меня. Неважно, сколько лет на это уйдет.
"Я люблю тебя, Милк, люблю."
Укитаке протянул руку с кольцом предположительно к тому месту, где сидела девушка, намекая, что это нужно положить в конверт вместе с письмом. Совершенно не хотелось отпускать прохладный металл, но решение было принято давно, и пути назад нет. - Отдай этот конверт сыну лейтенанта, Сасакибе Даичи.
Далее слышится шуршание бумаги, звук отодвигающегося стула, а затем и закрывающейся двери. Ему казалось, что помимо этого он слышал тихое всхлипывание, но, быть может, воспаленному мозгу только казалось. Но тем не менее дело было завершено, стараться больше не для чего. Осознание того, что он снова остался в тишине пустой палаты, приходит ненадолго, потому что буквально через несколько минут сердце делает свой последний удар и затихает навсегда. Здесь, в Сейретее в одиночной палате лежит тонкое тело с серой, будто лишенной цвета, кожей, разметавшимися по смятой подушке черными волосами и широко открытыми глазами, что затянуты белой пеленой. В тот же момент где-то в Генсее в отделении немного другого типа новоявленные родители радуются первому крику своего малыша. Ничто не исчезает. Просто не может исчезнуть.

+2

13

После смерти Кьеширо Даичи забивал свои дни до минуты. Ведь сразу находилось столько дел и причин. Месяц. Второй, третий. Перебирать бумаги и вещи, переставлять шкафы, затевать ремонт, строить балкон, разводить сад.
Главное – не думать. Не думать о том, как тогда кричал. Что только ни говорил в необъяснимой ярости от того, что смерть вообще штука несправедливая. Как взгляды смотрели сквозь него, потому что с дурня, рвущегося за дверь, взять нечего. «Хватит», - думали они, наверное. – «Хватит с него проблем». Лишь бы не мешал и лишь бы связывающее кидо лейтенанта держалось. Тогда казалось, что силы уходят слишком быстро – первый раз в жизни. Потому что ноги не держат и приходится сесть. В четырех закрытых стенах.
Лучше не вспоминать. Не вспоминать о том, как воли уже не оставалось и как однажды он пошел домой, потому что больше делать стало нечего. Пустой дом, пустая кровать, пустая же голова без единой мысли. О том, что вдруг нестерпимо захотелось переехать. Захотелось остаться на собственной новой кухне над чашкой чая – сутки, двое, трое. Только за окном включается-выключается свет. Голова опускается на стол и там и остается, потому что все равно, в каком месте застыть и больше не двигаться.
До смерти Кьеширо листки в календаре еще меняются. У Даи хватило бы наглости явиться и к Ретсу, но о нем никто слышать не хотел. А после… тогда ему кажется, что это он ослеп и оглох: у него уже не остается ничего. Пока сознание не превращается в маленького ребенка, пока он не заходится плачем, пока не остается только неразборчивое: «Мама… мамочка». Инстинкты и рефлексы еще работают, но и они путаются между собой. На голову льется кипяток из душа, а где-то в это же время организуются похороны. На которые, конечно же, Даичи не пойдет. Ему ясно дали понять: он все испортит.
От Исане всегда хотелось поскорее отделаться, потому что уж слишком серьезно она смотрела. Наверное, офицеров четвертого отряда всех снабжают рентгеновским зрением.
- Ты не пойдешь к могиле? – Спрашивает она зачем-то спустя три недели тишины.
- Не пойду. – Говорит Даичи. Потому что незачем.
Говорит коротко и восстанавливает свое привычное одиночество, отгораживаясь от мира закрытыми глазами.
Но, чтобы ждать, нужно что-то делать. И спустя месяц жизнь просыпается и начинает колотить виски изнутри. Приходится вежливо улыбнуться, чтобы не отвечать на вопросы. Приходится терпеть чье-то похлопывание по спине, скорее даже одобрительное: смотри, ты пропустил по учебе не так уж много. И все становится привычным, хотя не таким уж желанным. Ходи, говори, ешь, спи, одевайся, ходи, ешь, говори, учись, говори, спи. Направь энергию наружу, не копайся в себе. Не думай.

Сначала он заканчивает Академию, умудрившись не завалить экзамены и даже в чем-то преуспев. Кидо-корпус становится идеальным вариантом не только потому, что был детской мечтой. Дела этого отряда обычно не обсуждают с другими, а это значит, что вопросов «Как дела?» больше не будет.
Дни проходят, ночи тоже как-то проходят, и через год становится легче. Настолько легче, что становится возможным сходить на могилу рано утром, перед тем как идти в отряд. Оказывается, можно спокойно реагировать на замечания и вопросы. Даичи возвращается в себя. Легко и просто оказывается общаться снова с другими. Не бояться панически сокращения дистанции. Предлагать свою помощь и делать то, что хорошо получается.
И сама собой наконец на его шее появляется цепочка с кольцом, которое всегда спрятано под одеждой. И еще, наконец-таки, можно зайти домой, пожать плечами и сделать матери комплимент о том, что коса ей идет.
И так проходит несколько лет. Несколько десятилетий. Мысль «Почему так долго? Сколько еще ждать?» исчезает из сознания. Боль стирается из памяти. Остаются терпение и привычное тепло.
Иногда только думается: «Ну я же жду. Я же ищу. Чего еще тебе надо? Чего тебе мало, чтобы появиться?»

Проходят столетия. Ну, всего парочка столетий. Даи уверен, что вот-вот дождется. Его дом светлый и большой. Его сад – лучший сад во всей округе, потому что только у него растет целое поле из лилий. Все готово. Осталось только еще потерпеть.
В понедельник, говорят, наконец-то будут подписаны все нужные бумаги. Лейтенант Сасакибе. Звучит многообещающе.
Он наконец-то будет допущен к секретным архивам. Говорят, именно там хранятся летописи душ, отслеживающие все бесконечные судьбы, смерти и рождения. А где же им еще храниться? Если все колебания в рейацу отслеживаются именно ими. И каждая душа теперь для Даичи особого вкуса. Он различает миллионы оттенков, он знает чуть больше, чем раньше. Он точно знает, как найти то, что ему нужно.
Потемневшее от времени кольцо по прежнему бьется о грудную клетку шинигами при шаге – это кольцо с ним почти столько же, сколько его занпакто. Лет через сто он надеется отдать его обратно.

обещанная альтернативная концовка, или: даичи упороло

Сасакибе трет переносицу и улыбается в камеры и сенсоры, направленные ему в лицо. Он спокоен, а тех, кто за экраном, это всегда раздражает.
Двадцать четвертый век это вам не шутки, друзья. Отчеты говорят – это не шутки, это настоящая катастрофа. Человечество нашло новых врагов, научившись выделять из себя тех, в ком дремлет сила. В ком есть рейацу. Шутка ли – люди больше не хотят, чтобы их защищали. Они хотят защищаться сами. А те, кто восприимчивы к вирусу №793 (шинигами ласково зовут его просто «Наш»), должны быть изолированы. У них там плохи дела, у людей-то. Закрытых клиник-тюрем становится все больше. Персонал и их сверх-компьютеры становятся все более жестокими.
Даичи ерошит отросшие волосы и кусает пальцы, проходя по коридорам. С виду он – обычный парень. В старомодной одежде, с сережкой в ухе и цепочкой на груди. Типичный пациент. То, что он опасен, подтверждает и браслет с персональным кодом. Такие браслеты не позволяют ненормальным людям проявлять свою силу. И будь Даичи человеком и пациентом, он был бы беспомощным против системы безопасности в этой психушке-крепости.
Но ведь он сам сюда хотел. Это же сколько энергии и стараний, оказывается, нужно в наше время приложить, чтобы тебя посадили в такую частную клинику. Его дело – находить тех, кто действительно обладает какими-то силами. И это не так сложно, потому что Сасакибе свое дело знает. Он чувствует любые крупицы силы на расстоянии километров. И он сильнее техники, защитных полей и тюрем.
Именно поэтому, почувствовав трепет чужой силы, однажды утром блондин выходит из своей камеры, будто не заметив специальных дверей. И, не заметив же, проходит еще несколько этажей, пока не появляется в другой такой же камере, заходя уверенным шагом – будто лекарь. Только настоящие лекари не перешагивают через поломанные охранные барьеры и тела охранников.
Вот он. Этот зверек, загнанный в угол.
- Какой тощий. Сколько тебе лет? Пятнадцать? – Шинигами смотрит на персональный код парня, прижимающегося к стене и отвечающего диким взглядом. – Ладно, знаю, что двадцать.
- Я не сумасшедший!
- Конечно нет. Пошли, я тебя заберу. Никаких больше больниц, обещаю.
Странно, когда приходится обнять недокормыша, напичканного усмиряющими наркотиками. У того чертовски знакомый привкус рейацу.
И глаза. Давно таких красивых и раздраженных глаз ни у кого не было.

+1


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » no time for goodbye


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC