Bleach. New generation

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » i just wanted you to let me in


i just wanted you to let me in

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

Название: i just wanted you to let me in.
Описание: Альтернативная история событий, продолжение предыдущей темы. Кьеширо умер, так и не справившись с болезнью. Миновало чуть больше 200 лет, Даичи лейтенант кидо-отряда, использовав свое положение, он находит в Руконгае душу, подростка 17 лет, который по всем показателям является одним из перерождений его семпая.
Действующие лица: Ukitake Kiyoshiro, Sasakibe Daichi.
Место действия: Дом Сасакибе Даичи.
Рейтинг: NC-17
Статус: конец. и жили они долго и счастливо.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (07-05-2014 18:35:11)

+1

2

"10 мая.
Мои чертовы волосы слишком отросли, челка закрывает глаза, и приходится ее постоянно убирать. Ха. Наверное, если попросить, Даичи притащит мне целую уйму заколок. Он похож на буйно помешанного. Они там не проводят проверку или у них это что-то вроде нормы? Все эти шинигами просто сумасшедшие. И он не лучше. Даже хуже, намного. Наверное, если бы он это прочитал, то разозлился. Или наоборот расстроился? Как обычно бы стиснул зубы, шипя что-то вроде "ты не он". А потом бы влепил мне пощечину в лучшем случае. Больной ублюдок. Почему я вообще представляю его реакцию. Это все похоже на затянувшийся розыгрыш. Не станет взрослый человек держать кого-то взаперти так долго. Неужели никто даже внимания не обратил, или они вообще руконгайцев за людей не считают и у них принято держать таких как я в качестве домашних питомцев? Хах, это даже почти смешно. Не думал, что смогу найти что-то веселое в сложившейся ситуации, но, похоже, можно привыкнуть ко всему."

Парень с улыбкой закрыл тетрадку, цепляя ручку к обложке и откладывая все в сторону. Как давно он решил записывать свои мысли в дневник? Судя по проставленным числам, чуть более месяца назад. А, значит, он находится здесь уже более двух месяцев. Обычно его записи были более содержательными, частенько там до мельчайших подробностей были описаны слова и действия, пережитые эмоции. Но он не писал уже несколько дней, поэтому решил оставить хотя бы пару слов о происходящем с ним. Так легче осознавать, что с тобой, анализировать поведение и делать выводы. Ну и это порядком отвлекало. Он взял в привычку писать, сидя во дворе дома, там была такая прекрасная лавочка под деревом, что он просто не мог ее пропустить. А еще открывался вид на очень красивые цветы. Это место его успокаивало, он даже почти чувствовал себя свободным и защищенным, кожей ощущая дуновения ветра и вдыхая запах цветов. Такие одинокие часы были лучшими в его новой жизни. Он уже давно не пытался сбежать, весь дом был окружен какими-то невидимыми стенами, он не мог через них прорваться, как бы ни старался. Поэтому оставалось только сидеть под деревом, дыша полной грудью и делая записи в свой импровизированный дневник. Или перечитывая предыдущие, обдумывая каждое слово. Иногда ему казалось, что он снова проживает каждую ситуацию, слышит все, ощущает.
Вот он, впав в истерику, бросает чашку прямо в лицо своего надсмотрщика, он спокойно уворачивается, и на стене за ним образовывается коричневое пятно, а осколки со звоном разлетаются в разные стороны. На следующий день там будет чисто, а у него будет новая кружка. Но он этого еще не знает, поэтому вздрагивает, когда его в очередной раз называют чужим именем, и со всем пылом пытается объяснить, что он никакой не Кьеширо, что он Минори, и не знает, о чем говорит этот сумасшедший. За что получает звонкую пощечину. Щека горит, а из глаз вот-вот готовы сорваться слезы. У него больше нет сил, он не собирается терпеть добровольное заключение. Поэтому он бьет по тянущейся к нему руке, не слышит извинений. Он ничего не слышит, кроме стука в висках. Подросток ненавидит этого несуразного, широкоплечего мужчину. Он слишком сильный, слишком мощный на фоне тощего тела Минори, но ведет себя просто неадекватно. Пытается заботиться, тут же срываясь на крик. Бьет, сразу же начиная извиняться. И твердит постоянно одно и то же. Он ненавидит этого психа каждой клеточкой своего тела, о чем не преминул ему заявить. Пощечины не последовало. Как и других ударов. Его просто скрутили и насильно увели в его комнату, заперев там и дав "время подумать".
Брюнет тихо вздохнул. Каким же он был идиотом. Слишком импульсивен, слишком непримирим. Сейчас он это понимает. А тогда всеми силами старался довести шинигами до ручки, надеясь, что его выкинут туда, откуда взяли. Обратно в его 30й район, к старым знакомым и приятелям. Друзей у него никогда не было, как и нормальной семьи, поэтому никто и не стал искать. Но он все равно хотел туда вернуться. Просто чтобы снова почувствовать себя живым, почувствовать свободу. Наверное, многие бы осудили его. Здесь был рай, стоило только вести себя спокойно и быть более покладистым. У него было все, чего он только мог захотеть. Еда, новая одежда, просторная комната, большой дом и шикарный двор. Любой предмет, стоит только попросить. Он бы ни в чем не нуждался. Но он так не мог. Жить в золотой клетке. Он пытался вырваться, раскачивал клетку. Но она оказалась прочнее, а надзиратель суровее.
Минори перевернул несколько страниц назад. Вот она, запись от 16 апреля. Он бы совсем не хотел даже вспоминать события того дня, не то что переживать их заново. Но взгляд предательски уперся в размытые иероглифы. В тот день он узнал многое о своем мучителе. Например, тот был геем. Нет, подросток не нашел каких-то сопливых писем или дневничка давностью в сто лет, где описывались пристрастия к лицам своего же пола. Он наткнулся на коробку с разномастными вещами. Там были какие-то заколки, несколько клочков бумаги, вроде, записки, письмо, несколько фотографий, какие-то книги. На фотографиях этот самый Даичи был с каким-то мужиком. Они оба выглядели довольно счастливыми, а второй до неприличия был похож на женщину. Разве что у него торчал кадык, и грудь была плоской. И он был похож на Минори. Но то, что его надсмотрщик гей он понял не из-за этого. Да, его выебали. Абсолютно жестоким образом, изначально избив. Просто шинигами застал своего узника, копающимся в этой заветной коробке. Начал кричать. Слово за слово, как обычно бывает, брюнет завелся, в приступе истерики поддался желанию вредительствовать и порвал пару фотографий, все остальное содержимое коробки высыпав на пол комнаты. За что и был избит, хрипел и давился кровью из носа и рассеченной губы. А в последствии был трахнут прямо на этом же полу. Не сказать, что он был рад. Но после нескольких раз стал относиться к этому спокойнее. Все равно Даичи был сильнее него, старше, опытнее, больше, они просто не могли тягаться. И он стал поддаваться. Постепенно перестал рыдать. И предпочел просто не упоминать об этом пристрастии блондина.
Тетрадь снова была закрыта. Хватит на сегодня воспоминаний, у него еще была пара часов счастливого одиночества до прихода шинигами. Он никогда не мог предсказать, чем закончится очередной день. Хотя, в последнее время все было более-менее спокойно. По крайней мере, Минори больше не сопротивлялся. Он вообще предпочитал не разговаривать лишний раз, не смотреть в глаза и стараться не вызывать гнев хозяина дома. Он почти смирился. Где-то внутри еще теплилась надежда на освобождение, но она больше была похоже на истлевающие угольки, которым не под силу разгореться вновь. Он уже столько времени живет в этом ритме, что начал присматриваться к мужчине, пытался понять его поведение, за что-то простить. Черт побери, он даже как-то раз хотел его поддержать и успокоить. Хорошо, что подавил это глупое желание еще в зародыше. Этот шинигами - больной ублюдок, который насильно держит парня в своем доме, избивает и периодически трахает из-за какого-то там мужика, которого больше с ним нет. Это все, что должен помнить подросток. Ему нельзя испытывать сочувствие к такому.

+1

3

сфотографируйте мой похмельный зрачок, и, рассмотрев снимок под лупой,
вы увидите красные магистрали ада, его раскаленные печи и трубы.

Когда мечта исполняется, не должно быть так плохо. Почему? Почему, почему, почему дом становится еще холоднее, а ночью, в поту, на татами, нет сил глаза открыть, чтобы понять, что в висок нож не вворачивается. Злой, будто весь в чем-то липком и гадком, Даичи чувствовал, что раз за разом в его тяжелую истосковавшуюся душу плюют. Кто бы ему подсказал, как лечиться от этой зависимости. Что делать, когда Кьеширо так долго молчит. Неясный ужас пронимает от того, что хочется снова оправдываться перед ребенком: «Мне нужно подумать. Мне нужно еще немного сил. Какой ты непонятливый. Но мне же идти некуда. Прости. Я бы тебя оставил, но мне идти некуда».
Пустой. Лампы, освещавшие бейсбольное поле внутри, давно взорвались и не светят. Темнота за искореженными заграждениями больше не пугает. И трава там высокая, потому что по ней никто не ходит. А снаружи? Эти широкие плечи, ласковая улыбка и быстрые руки, угадывающие любое движение. Абсолютно пустой. Только подсказать это некому, а он и не знает.
Смотрите, этот мужчина улыбается коллегам, которые души в нем не чают: он для них – учитель и защитник. Смотрите, а вот снова он: подкидывает в воздух двоюродную сестренку и ловит, пытаясь не задохнуться от общего вороха золотых волос (у нее они такие нежные, такие шелковые и красивые). И вот это – это тоже он: разувается на пороге своего дома и устало разминает шею, внимательно слушая, из какой комнаты донесется шорох.
Коробка с порванными фотографиями теперь спрятана далеко. Его истоптали, отвергли, уничтожили. Две сотни лет ожидания: стоили ли этого последние два месяца? Когда из холодной ярости бросает в жаркое вожделение и прежнюю любовь. Если подумать… Да, они того стоили. Даичи разувается на пороге своего дома и спешит искать своего цепного зверька, потому что с ним он наконец снова что-то понимает. Вот она, какая-то истина существования, которая еще не дается, но уже стучится в задворки сознания. Теперь не бывает совсем пусто, хотя по-прежнему бывает страшно и нечем дышать.
Эти ночные кошмары, доставшиеся в наследство от матери. Эти дневные кошмары, когда любимое лицо отворачивается. И с губ срывается имя: «Кьеширо. Кьеширо, Кьеширо, Кьеширо. Кьеширо, обними меня. Ах, не зли меня. Ах, какая у тебя кожа. Просто будь послушным мальчиком. Просто пойми меня. Я же объясняю. Я лучше знаю, какой ты. От меня-то не прячься».
У Даичи своя правда, и он не может смириться с тем, что Минори не желает эту правду принять. То он стоит на коленях и ласково умоляет, то ломает свою бесполезную куклу, замахиваясь и зная, что тот сожмется в ожидании боли. Сасакибе просто не может смириться: он по-настоящему приходит в бешенство, и остывает только тогда, когда тело падает к его ногам. Подросток стонет и закрывается от ударов, а шинигами разворачивается и уходит, извинившись миллион раз в пустоту и избавив от боли уколом. Сбегает, чтобы в одиночестве терзать себя упреками и презрением. Он же хотел по-хорошему, без всяких там. Тогда, забрав к себе домой недокормыша, он ничего дурного в голове не держал. Он же ничего не хотел… такого.
Так говорит себе блондин, пока вытирает кровь с пола: «Но ведь я хотел просто его любить. Я не сдамся. Я буду хорошим. В тот раз тоже было трудно. А сейчас и вовсе: прошло всего два месяца. Он привыкнет. Так лучше». Неужели так плохо жить с шинигами в одном доме? Неужели лучше продолжать воровать, быть сиротой и оборванцем? Тридцатый район недостаточно бедный, там сложно опуститься на самое дно. Так что только с феноменальным везением Кьеширо можно было родиться таким отбросом. То болезнь, то паршивый характер, то бедность. Все-то у тебя наперекосяк, любимый. И у меня из-за тебя тоже: вся жизнь наперекосяк.
Даичи хочет тепла. Он хочет любви. И последние две недели больше не может держать себя в руках. По утрам он пьет ледяное вино, пытаясь хоть как-то вернуть себе сорванный от крика голос. По утрам он клянется себе, что будет мягче. Но вечером… «Ты сам виноват», - в отчаянии стонет блондин, отмывая под струями воды безвольное тело оборванца, у которого нет сил возражать, - «в том, что я тебя так люблю». Когда растрепанный подросток вот так молчит, и смотрит даже без злобы, а со странным пониманием – это хорошо. Это – самые приятные часы. Это как смотреть на него спящего. Или как видеть, что подаренная одежда наконец одета. Даичи не признается себе в этом, но он ждет таких часов с трепетом. Когда, поломанный и избитый, этот ребенок перестанет наконец огрызаться, без сил согласится с любой просьбой и положит голову ему на плечо, думая, что руки, обнимающие его, пришли для того, чтобы спасти. И обязательно усмехнется, почти теряя сознание.
Сасакибе – это удав на ребрах. Но он считает себя добрым мужчиной. Он считает, что просто знает, как можно помочь этому потерявшемуся ребенку. Он же может дать ему все. Он же может его любить бескорыстно и искренне, как никто его больше никогда не полюбит – ни в этой, ни в другой жизни.
Сасакибе – это шея на плахе. Чем дальше, тем больше у него круги под глазами, кожа сереет и аппетит пропадает. Тем больше он сердится на подчиненных, меньше хочет видеться с семьей и раньше спешит домой. Потому что теперь уже не надо притворяться, что его еще что-то интересует в жизни, кроме любимого (хватит, он достаточно долго существовал в образе законопослушного гражданина). Теперь дом – их крепость.
И с каждым днем с работы он возвращается все раньше. Вот и сегодня спешит к своему гостю, чтобы порадовать ягодами, купленными в сумасшедшем количестве.
Он разувается на пороге и идет в сад, потому что его Кьеширо любит смотреть на растущие там цветы. И действительно видит растрепанного подростка, наслаждающегося тишиной и покоем. «Нет», - у Даичи замирает сердце, и он обиженно, чуточку удивленно, шмыгает носом, – «Ты правда… улыбаешься? Почему ты не улыбаешься мне? Почему сейчас, без меня, уставив свои глаза тоже не на меня?». Не может быть, чтобы его любимая игрушка была счастлива без него. Хотя как без него. Он же здесь. Он рядом и любит его. Блондин опускается на лавочку рядом с руконгайцем и пару минут смотрит, зная, что, если долго смотреть на Минори, тяжесть с сердца и горла, накопившаяся от внешнего мира за день, постепенно исчезает.
- Привет, - мужчина с удовольствием водит по нагретой земле босыми ногами, - чем занимаешься? Держи, это тебе.
Даичи протягивает ягоды, собранные в красивую глубокую чашу, и берет в руки тетрадь, чтобы убрать ее подальше и чтобы внимание серых глаз больше на нее не отвлекалось. Он потягивается, выгибается, жмурится, как огромный кот, и даже с радостью бы подставил лицо солнцу, но тогда ему придется оставить парнишку одного в тени дерева. Сасакибе трет щеку, с закрытыми глазами представляя себе выражение лица сидящего рядом ангела.
- Эх, как я устал! Не хочу я больше там работать! Давай станем выращивать цветы на продажу? А то мне так надоело… Это тебе не два месяца, это дольше. Хах. - Он принужденно смеется и открывает наугад тетрадь. Листает ее, листает, листает, листает. Но скоро закрывает со вздохом и бросает небрежно на колени брюнету. – За тот месяц, что я не читал эти шедевры, стиль не улучшился. Ну, тебя подстричь?
Мужчине нравятся волосы «Кьеширо». Он бы хотел, чтобы они стали совсем длинными, но готов поступиться этой своей слабостью. Хотя сейчас за них как раз удобно ухватиться и дернуть, чтобы запрокинуть голову и заставить смотреть в глаза. Да, Даи хватает и дергает, а потом облизывает губы и чего-то ждет.
- Ты. «Питомец». Красноречивый и безграмотный засранец, вот ты кто. Нравится страдать? Будто я по-настоящему тебя обижаю.

+1

4

На улице слишком хорошо, он закрывает глаза и подставляет лицо слабому ветерку, вслушиваясь в шелест листвы над собой. Его мир, суженный до размеров лавочки. Мир, где нет боли, страха и отчаянья, где можно расслабиться, и просто улыбаться собственным мыслям, не боясь, что кто-то увидит. В последнее время этот мир стал единственным спасением. Уходить в себя, закрываться от всех внешних раздражителей, пока это получалось только в одиночестве. Но подросток был уверен, еще чуть-чуть и он научится погружаться в себя даже во время присутствия его бессменного сторожа. Это бы решило множество проблем, отключиться от реальности с первым ударом и приходить в себя уже в комнате, устало вздыхая и осматривая масштабы трагедии. Если бы он только мог. Или если бы он знал, чего от него хотят. С кем сравнивают. Фотографий и содержимого коробки катастрофически не хватало, чтобы осознать характер этого "Кьеширо". Парень даже был готов играть роль, быть тем, кого в нем видят, стараться изо всех сил. Если бы только от этого жизнь в клетке стала намного проще. Он дошел до той грани, что был готов на все. Да, внешне держался, даже начал искать что-то положительное в ситуации, старался отвлекаться и вести себя спокойнее. Но от мыслей никуда не деться. Покончить с собой было проблематично, он пытался. Несколько раз. Каждый раз его буквально вытаскивали, лечили, а потом доходчиво объясняли, что так делать нельзя. И он перестал пробовать. Это был самый настоящий ад. Невыносимое осознание того, что нельзя выбраться или умереть. Что нет путей к спасению. За какие грехи он оказался здесь? Вопрос "почему я" уже давно перестал быть актуальным. Примерно в тот момент, когда Минори пытался найти ключ к свободе в комнате своего мучителя и увидел фотографию. Они слишком были похожи с парнем на фотографии. Правда, он был старше, у него были длинные волосы и бледная кожа. Но черты лица были одинаковыми. Странное осознание того, что его выбрали неслучайно. После этого он часто воспроизводил увиденное в голове. Фотографии, обрывки каких-то записей. Постепенно ему становилось все интереснее, каким был он, и почему довел этого мужчину до такого состояния. Но вопрос никак не мог сорваться с губ. Подростку казалась эта тема чем-то запретным, чем-то, что вызовет самый страшный гнев, на который только был способен шинигами. Но сегодня он был настроен решительнее. Он был готов поддаваться, терпеть, делать все, что скажут, только чтобы задать вопрос, мучивший его столько времени.
- Привет.
Брюнет от неожиданности вздрогнул, с силой цепляясь пальцами за подлокотник лавочки. Слишком расслабился, слишком глубоко погрузился в собственные мысли. Раньше бы он никогда не позволил кому-нибудь подобраться к себе незаметно. Это была его жизнь. В вечном напряжении, ожидании расправы. Поэтому ему всегда нужно было быть начеку. Но сейчас он не среагировал. Это пугало и заставляло путаться мысли. Мнимое чувство безопасности размягчало его, постоянные побои притупили инстинкты, отрешенность сожгла желание бороться. Он стал слишком слаб. Его просто сломали. Даже если бы сейчас он вернулся обратно, то просто не смог бы выжить в прежних условиях. Осознание воткнулось в мозг подобно игле. Он был настолько шокирован происходящим, что не успел забрать тетрадь, гордо именуемую дневником, из чужих рук. Только выдавил что-то вроде "это личное". Но его все равно не слышали, ему сунули в руки чашку с ягодами. Как будто он станет их есть. Он собирался поддаваться, собирался держать себя в руках до последнего, но сложно сохранять самообладание, когда тебя хватают за волосы и запрокидывают голову назад. Ничем хорошим это не закончится, что бы он не сделал. А внутри начинает закипать раздражение, моральные силы, взявшиеся практически из ниоткуда только прибавляют огня.
- Обижаешь? Ты хочешь сказать, что заботишься, ломая мне ребра, или спасаешь, разбивая лицо? Ты псих. Твердишь о какой-то любви. А этот твой Кьеширо, его ты тоже избивал до потери сознания? Тоже ломал, после насилуя, и называл это любовью? - Брюнет замолчал на секунду, переводя дыхание. Слова лились сами по себе, он был бы рад остановить этот поток, но что-то внутри словно подталкивало, заставляло говорить дальше. - Я ненавижу тебя. И я готов повторять это каждый раз. Ненавижу. Ты гребанный садист, больной ублюдок, который пытается получить желаемое насилием. Я готов вынести что угодно, проклиная тебя каждую минуту, но скажи только одно - Кьеширо был бы счастлив, увидев это? - Минори стиснул зубы, смотря в чужие глаза. Все его нутро взывало к благоразумию, предлагало спрятаться, закрыться, зажмуриться и ждать реакции. Но он должен был задать этот вопрос. Поэтому должен стойко принять все, что за ним последует. Дыхание сбилось, а сердце, казалось, пробьет грудную клетку. Все оставшиеся инстинкты кричали о том, что нужно бежать. Но он ждал. Он подсознательно знал, на что нужно давить, чтобы вызвать реакцию. Взывать к воспоминаниям, к эмоциям.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (07-05-2014 17:18:10)

+1

5

Нежность Даичи – как огонек свечи, который раз за разом лениво тушат грязными и смоченными в слюне пальцами. За что? За что так с ним? За что так с его нежностью? При одном только резком тоне первых слов ответа (а ведь шинигами старался быть дружелюбным и ненавязчивым), блондин жмурится и мотает головой от ужаса. Он примерно знает, что может сейчас услышать. Он представляет себе все те потоки гадости, которые клубятся в пошлой, темной и испорченной голове руконгайца. И ни за что, ни за что не хочет слышать такое. За что его так, сразу с порога, бить? За что так ругать, если он так стремился домой и только что пришел? Ведь он так спешил. Он так устал. Он так… Нет, надо объяснить. Надо заставить замолчать, пока не поздно. И Сасакибе снова готовится оправдываться, но чем дальше слушает – тем больше не может поверить своим ушам. Кровь закипает быстро. Так же быстро любовь и жалость уступают привычному раздражению: этого ребенка приходится слишком многому учить. И шинигами свирепеет.
- Но я же не хочу… Ты сам… Я не… Если бы ты был лучше. Эй, заткнись. Заткнись! ЗАТКНИСЬ!
Одним ударом по лицу мужчина сшибает Минори на землю, хватает того за худую лодыжку, переворачивает рывком и садится сверху, упираясь ладонями в тонкую шею. Он серьезно собирается задушить засранца. Он не может больше терпеть таких оскорблений. И Кьеширо тоже, наверное, внутри этого мальчика плачет от таких унижений. Нужно остановить безумца, пока он не сказал необратимого и не стал совершенно ненавистен.
Даичи сжимает пальцы. Он взбешен. Он в ярости. Но замирает от внезапной мысли и даже открывает рот, чтобы быстро, как змея, облизать пересохшие губы. «Что? Вдруг стало интересно? Так долго молчал, и вдруг интересно? Тебе правда интересно? Я покажу тебе».
Просто потому, что он может себе это позволить. Ведь он – мастер кидо и иллюзий, а под ним, на земле, – обычная хрупкая душа.
Нужно только открыться. И получается это легко, почти естественно. Ведь кому еще довериться, кроме как своему богу и спасителю.
«Смотри, ты хотел это узнать».
Нужно только слегка сосредоточиться, вклиниться, ворваться в чужую голову и заставить видеть то же, что и ты. И вспоминать. Занимайте места, дамы и господа. Краткий курс по скатившейся под откос жизни мистера Сасакибе.
В головах мелькают картинки, от интенсивности и яркости которых тошнит. Здесь: вся радость и боль короткой любви с Кьеширо. Вся жизнь, скомканная в нескольких моментах прыгающей кинопленки. Все то, что забыть невозможно. Вот их тайны, вот встречи после экзаменов, к которым Даичи готовился под беспощадным надзором Укитаке. Чай уставшего медика, улыбка, сцепленные под столом пальцы, бумаги, сброшенные на пол, надежная теплая комната, ночь за окном. Поцелуи за спиной родителей, тоска разлуки, драки, боль ревности, счастье верить, поддаваться на лживые заверения и быть любимым. Не замечая, шинигами не только показывает своему узнику ворох воспоминаний. Он неосознанно и по-животному жадно втягивает подростка в свои чувства, не понимая, что еще немного, и доведет того до безумия тем, что так грубо вторгается в чужую душу. Вспарывает сознание и вытесняет его собственным… Вся боль от прощания, весь страх смерти. И в одну секунду смазано и безразлично отмечены безысходные, долгие, невыносимые двести лет. А потом Даичи снова возвращается мыслями к Кьеширо, потому что не думать о нем не может. И даже забывает о мальчике под ним. Он сам почти чувствует волосы между пальцами. И хриплый голос в темноте, бесстыдно и с такой любовью зовущий по имени. Страх от того, что в одном из детских приступов кашель Укитаке не утихает, и через их переплетенные пальцы ладоней, закрывающих испуганно рот, начинает течь кровь, а блондин кричит, надрывается, пытаясь дозваться родителей.
Темнота.
Даичи обнаруживает, что сидит на парне, уже не сжимая шею, и скулит. Господи, как же стыдно. Как же неправильно. Ненавидя эти эмоции и желая убежать от горящего, потерянного взгляда, он вдруг снова бьет мальчика по лицу. «Это ты виноват». Потом еще, еще, и еще. И останавливается, только увидев на своей ладони достаточно крови. Мужчина слизывает красные капли и резко бросает, чтобы не задыхаться от невыносимых воспоминаний:
- Бесплатный спектакль закончен. За повтор возьму дорого. Как тебе зрелище, а? Доволен? Доволен?! Уродец. Кровь у тебя вонючая. – И вкус души, когда нет рейацу, совсем другой. – Когда я тебя выгоню, кем ты будешь там? Шлюхой? Кем еще ты можешь быть после меня?!
Кем еще я могу быть после тебя?
Может быть, ему просто горестно за них обоих. Может быть, он хочет исправить все детские ошибки.
Только почему-то все равно потекли слезы. Даичи душил парня собственной рейацу, но его самого ужас душил гораздо сильнее.
Он остановился.
Глубоко вздохнул.
И по-детски, неудержимо зарыдал, пытаясь закрыться руками, сжимающимися в кулаки.
- Ты что, не видишь? Ты не видишь?!
Даичи не мог показать болящее и ноющее чувство надежды, которое испытал, увидев подростка на улице Руконгая. Оборванного, но прекрасного. Не мог описать то чувство, с которым этот шинигами отчаянно пытался залатать дыры в своей душе и не мог.
Да, у Минори получилось вызвать эмоции в своем тюремщике.
- Как ты можешь мне не верить!

+1

6

Когда он говорил, что готов вынести что угодно, то ограниченное ситуацией сознание выдавало побои, издевательства, боль, но совсем не то, что он увидел. Удар был ожидаемым, как и то, что легкий по своей массе и не имеющий сил к сопротивлению подросток улетел на землю, выпуская из рук чашку с ягодами. Все было как в замедленной съемке. Стекло, разбившееся о железные ручки скамейки, падающие на землю разноцветные ягоды, глухой звук удара и боль в плече. А после будто кто-то на мгновение остановил пленку, тут же запуская ее в немного ускоренном режиме. Его тянут за лодыжку, переворачивая и садясь сверху, от чужого веса сложно дышать, и обжигающие пальцы на тонкой шее, которые только чудом не ломают ее сразу же. Минори задыхается, отчаянно пытаясь хватать воздух ртом и ошалело глядя по сторонам. Но путей к спасению нет, поэтому он цепляется пальцами за чужие руки, пытается оторвать их от своего горла. Безрезультатно. Он был готов ко всему. Кроме смерти. Где же теперь твой пыл, мальчик? Ты столько раз пытался сбежать от себя, от него, от жизни? Ты ведь был готов к смерти? Так почему же сейчас тебе страшно? Спокойный, размеренный голос в голове заставлял извиваться активнее, впиваться ногтями в смугловатую кожу, расцарапывать ее, надеясь хотя бы отвлечь. Ему было страшно. Страшно умирать вот так. Да, он был сломан, разбит, но продолжал жить. И был готов бороться до последнего, потому что боялся. Поэтому когда пальцы перестают сжимать горло, ему кажется, что он добился цели. Что он спасен. До того момента, как в голову врываются чужие воспоминания. Перед зажмуренными глазами всплывают картинки, в ушах отчетливо звучат обрывки фраз, голоса. Сердце неприятно колет. Он не этого хотел, он хотел узнать совершенно не так. Без возможности закрыть сознание, отгородиться, Минори был вынужден смотреть этот калейдоскоп сцен чужими глазами, вглядываться в лицо, увиденное им на фотографии. Только теперь это были не статичные картинки, а самый настоящий фильм, собранный из осколков чужой памяти. Он видит все то же, что когда-то видел Даичи, переживает те же эмоции. Руконгайцу кажется, что они душат намного сильнее горячих рук. Ему кажется, что лучше бы шинигами довел все до конца и убил "засранца". Он не хочет больше видеть, не хочет знать того, что происходило в прошлом. Но не может отвернуться или закрыть глаза. Кадры меняются с удивительной скоростью, но каждый будто отпечатывается где-то в сердце. Выжигается навсегда. Он не сможет забыть. Он готов молить о смерти после пережитого. Чужие эмоции и мысли затмевают его собственные. Картинки продолжают меняться. Смятение и робкое признание. Радость от чужой улыбки. Бурные ссоры и примирения, обрывки скандалов, шепот в темноте и попытки согреть хрупкое тело. Брюнет будто бы проживал все это лично. Слышал, как его называют дураком и сдержанно обнимают. Видел чужое раздражение и длинные черные пряди в своих руках. Ощущал нежные прикосновения и засевшее где-то внутри счастье. Содрогался от хриплого "мне страшно", чувствовал ужас, сжимая в руках трясущееся тело. Всего было слишком много. Он задыхался от вихря воспоминаний и чувств. Он больше не мог сказать, что они чужие. Как и не помнил своих собственных. Все смешалось. И закончилось так же резко, как и началось. Серое надгробие, не менее серые будни, которые неожиданно оборвались, снова показывая картинки. Те же волосы, тихий и такой нежный голос, отдающийся хрипом. Затем страх, паника и кровь.
Его будто бы выкидывают, не оставив в собственной душе ничего кроме отчаянья. В голове мелькает почти безумная мысль, смог бы он стать таким же, как тот шинигами. Смог бы найти кого-то, кто любил бы его так же сильно. Неужели это действительно был он. Почему. Сотня почему крутилась в голове подобно рою назойливых пчел. Где-то внутри остался противный осадок - чувство потери, страх, боль. А перед глазами ясное голубое небо и скулящий Даичи. Ему хочется извиниться, молить о прощении, но он не может даже двинуться. И получает очередной удар по лицу. Затем еще. Удары не прекращаются до тех пор, пока не становится трудно дышать, а левый глаз больше не открывается. Бровь пульсирует, говоря о том, что помимо синяков он получил как минимум рассечение. Не говоря уже об остальном лице. На него сыпется град слов, а он все еще не может даже заставить себя посмотреть в карие глаза. Слишком тяжело прийти в себя после увиденного. В голове продолжают крутиться проклятые "почему". Почему ты так любил его? Почему срываешься сейчас? Почему ты живешь воспоминаниями? Почему не можешь отпустить прошлое? Где-то в подсознании снова зазвучал спокойный голос, будто бы повторяющий увиденную сцену. Письмо, кольцо, "найди меня".
Действительно, кем он мог быть в том прежнем мире? Сломанный, раздавленный, с притупленными инстинктами. Шлюхой. Или умереть от голода, без шансов даже украсть что-нибудь. У него не было будущего за этими стенами. Как не было его и внутри них. Он умер в тот момент, когда его заперли здесь, вырвали из привычного ритма.
Он верил, хотел верить. Вот только чему? Жестокий мучитель, садист, съехавший с катушек. Как бы он ни называл Даичи мысленно, сейчас это был просто загнанный в угол, раздавленный собственными чувствами, ребенок. Который не мог сдержать слез, рыдал в голос и чудовищной силой почти вдавливал подростка в землю. Минори смотрел с сочувствием. В серых глазах плескалась боль. Не от трещащих костей, а от увиденного, пережитого. Он не мог понять в полной мере, но хотел помочь, успокоить, освободить. Не в силах пошевелиться, ему оставалось только смотреть одним глазом на приступ истерики.
- Я верю, Даичи. Верю. Ты молодец, все-таки нашел меня. - Слова давались с трудом, поэтому после каждого получалась небольшая пауза, а голос слишком хрипел. Ему бы прокашляться. В горле чудовищно першило. Но он должен был говорить. Парень чувствовал необходимость в этих словах. Даже не для Даичи, но для него самого. "Смог бы я быть таким же, быть так же любим, видеть и чувствовать нежность."
- Успокойся. Иначе ты просто меня раздавишь. - Слишком тяжело. Ощущение, будто ему вспороли живот и грязными руками перевернули все внутренности. Дело не в ударах или картинках, дело в эмоциях и собственных словах. "Псих", "больной ублюдок", "ненавижу", каждое впивалось в сердце осколками той самой синей чашки. Брюнет даже попытался поднять руку, чтобы дотянуться до чужого лица. Он просто хотел прекратить это. Страдания обоих. Нет будущего у того, кто живет воспоминаниями.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (07-05-2014 22:58:52)

+1

7

- Да что толку, - блондин успокаивался, отвернувшись от подростка и размазывая слезы по перекошенному лицу. Щеки горели от того, как ему противно было срываться на этого мальчика. Ведь он обещал себе: он будет терпеть. Он будет по-прежнему любить, терпеть и баловать. Но все его старания катились к черту после одной единственной грубости его любимого узника. Раз за разом он сдавал свои позиции, не выдерживая и первых пяти минут битвы. – Что толку… нашел.
Плечи тряслись, а Сасакибе кусал перепачканные в крови пальцы, проклиная себя за чертовы слезы. Он так давно не плакал, что даже и не помнил, что это такое. И поверить не мог, что это случилось. Будто это не Даичи пытался все забыть целую сотню лет. Будто не он так долго бегал от своей тоски, прежде чем задвинуть ту в угол и превратить в поиск.
Шинигами послушно и старательно, еле понимая слова, загонял рейацу в себя, чтобы бедного Минори не расплющило. Он даже приподнялся с чужого тела, надеясь, что и это немного облегчит чужую участь. Снова, снова вспышка гнева прошла, и остались только бесконечная жалость и нежность к руконгайскому оборванцу, который на самом-то деле был в несколько раз сильнее самого блондина.
Хотелось извиняться. Вымаливать прощение. Не видеть собственные отвратительные руки.
И хоть слезы высохли, все равно он представлял собой жалкое, потрепанное зрелище. Даже когда его пальцы тронули рассеченную бровь и закрытый глаз Кье, чтобы лечащее кидо сработало по назначению. И когда он виновато поправил на подростке одежду, слезая с того и садясь рядом. Мужчина с привычным ужасом обозревал увечья своего гостя.
И чем дальше, тем больше Даичи привычно затихал. После всех таких своих вспышек он собирал себя по частям, чувствуя, что его опять уничтожили, всю его хваленую выдержку и любовь. Он ощущал глухую ненависть, которую вызывал в подростке. Слышал ночью, как тот во сне стонал, а имя его произносил только в сочетании с непримиримым «не надо». И после того, как адреналин уходил, приходило раскаяние и непонимание.
В такие минуты, после «драки», которая была скорее избиением, блондин всегда бывал до ужаса бережным и сомневающимся. И даже предпочитал комментировать собственные действия, предупреждая: чтобы Минори не шарахался от его рук. Он изнывал от любви к своему зверьку, дрожащими руками гладя того и чуть не плача, повторяя только «Прости, прости, прости».
- Я подлатаю тебя. Пойдем, малыш.
Брюнет идеально помещался на руках. Был даже еще легче, чем Кьеширо (ведь Кье был старше… и понимал, к сожалению, больше). Сегодня Даичи неторопливо направлялся в собственную комнату.
- Я думал… мы отпразднуем два месяца… Я хотел, чтобы ты, наконец, зашел ко мне по-нормальному...  – Сасакибе растерянно бормотал, пока отодвигал дверь в свою безликую комнату. У стены: занпакто на специальной подставке. Футон, книги, бумаги, лампы с холодным огнем. Здесь было гораздо менее светло и уютно, чем в комнате парнишки. А та самая коробка спрятана где-то внутри гардероба за очередными отъезжающими дверями.
Только в персональной ванной, куда лежал путь через комнату, было действительно хорошо. Море света и тепла, детали и нужные повседневные вещи. Туда-то Даи и отправился, поставив брюнета у ванны, напоминавшей скорее маленький бассейн, и включив воду. Он не знал, куда девать свои большие и беспокойные руки, после того как прошептал над поврежденным горлом руконгайца заклинание. Он хотел бы, например, отмыть с парня кровь, но неуклюжим жестом разрешил Минори самому с собой разбираться. Раз уж тому было противны прикосновения. Просто кусал губы, метался по ванной и горящими глазами смотрел в зеркало, в котором отражался его пленник. Не выдержав, шинигами только раз осторожно пощупал чужие ребра.
- Как ощущения? Вроде я… по лицу. Не понимаю, где ягоды, а где кровь. О, смотри, чашка… В локте. И вот, около лопатки, кажется… Раздевайся и посмотри, где еще стекло. Я вытащу.
Сасакибе не мог позволить Минори ходить с осколками в теле. Поэтому из особого ящичка (он заслонил тот спиной, чтобы не показывать богатого содержимого), Даичи достал несколько ампул, шприц, пинцеты, бинты, мази… Много чего достал, привычно и уверенно.
- Обещаю, потом ты сразу уйдешь.
У Даи снова на мгновение перекосилось лицо. «А я,» - думалось ему, - «а я снова буду смотреть свои кошмары». Где-то в глубине души еще утром он надеялся, что, возможно, сегодня ночью его будет невинно обнимать тонкая рука. Сейчас, конечно, он не мог такого потребовать.
Шинигами перенес все принадлежности в комнату, и туда же отволок умытого Минори, укладывая на футон и заливая его лопатку спиртом. Несколько минут Милк дергал стекла, промывал ранки и шептал кидо. И все это время расчесывал собственные расцарапанные в борьбе руки, пробуя на вкус страшные слова:
- Какой монстр, такое сделать… Больной ублюдок, да?... Но... Я что… правда? Гребаный садист? Я… Прости, прости меня. Прости, прости, Минори, прости. Я такой… Господи, уйди прямо сейчас… Ладно? Дай мне еще минуту… Пять минут…
Закончив обрабатывать ранки подростка, мужчина силой поставил того на ноги и принялся нагружать лекарствами, мазями и бинтами, не давая только шприцов. Он переворачивал вверх дном свой ящичек, выбрасывал ненужные ампулки на пол, кидал в чужие руки таблетки и антисептики, пилюли и пластыри, лосьоны и жидкости. И подталкивал к двери тощее тело, собираясь выпихнуть из комнаты.
- Иди, иди. Пошел отсюда, давай! Иди к себе!
Даичи переживал. Он смотрел на то, каким побитым и израненным был его драгоценный, и не мог спокойно переносить этого зрелища. Даже с закрытыми глазами он видел рассеченную губу и красные отметины на лице и плечах, не прошедшие после слабых лечащих заклинаний. Он хотел остаться в одиночестве, чтобы вдоволь избичевать себя страшными словами. Как там? Ах да, ублюдок, псих, садист, насильник. Он не мог не думать о том, что через пять минут или десять, снова вспылив, он опять изувечит подростка, избив того и… Как там? Ах да, сломав, после изнасиловав и назвав это любовью.
Он стремился обезопасить несчастного от себя. Или, возможно, он стремился достать бутылку сакэ и стать совершенно несчастным, как и многие вечера до этого.
Потому и подталкивал парня к дверям. Но, только увидев спину Минори, сразу потерял всю свою решимость, передумал, рухнул на колени и снова вцепился в руконгайца, бледнея и дрожа.
- Хочешь, я буду тебе платить? Хочешь?! – Даичи вдруг заорал, пытаясь сбивчиво окрылить любимого новой идеей. – Я найму тебя своей сиделкой! Я не могу больше один! Я с ума сойду. Ты меня правда настолько ненавидишь? Но ты же сам просил искать… Я столько ждал… Я… Ублюдок? Сколько ты хочешь денег, а?! Все забирай! Дом твой! Деньги твои! Пожалуйста, ну пожалуйста, пожалуйста!
Сасакибе полз на коленях, вгоняя в собственное колено несчастное стекло. И цеплялся, цеплялся, цеплялся, будто пользуясь тем, что руки мальчика были заняты лекарствами, насильно врученными.
- Ну хочешь контракт составим на пятьдесят лет?! – Блондин взвыл, когда его любимый Кье отшатнулся от него. – Не хочешь любви? Чего ты хочешь? Просто скажи мне.

+1

8

Он все никак не мог отойти от увиденного. Да, когда ты живешь практически на улице, перебиваясь грабежами продуктовых лавок и поношенными вещами, когда тебе приходится чувствовать на собственной шкуре, каково это выбиваться из общей картины благополучного района, со стороны может показаться, что ты привык ко всему, что тебя ничто не сломит. Но тот вихрь эмоций, насильно навязанный, все, что его заставили испытать, увидеть. Эти картины до сих пор стояли перед глазами, а думать он мог только о том, почему. Почему все получилось именно так. Почему такие нежные чувства превратились во что-то подобное, будто гниющая рана разъедая обладателя. И, кажется, его тоже заразили этой инфекцией. Минори слабо понимал происходящее. Кажется, его перестали давить, даже слезли. Но все окружающее воспринималась будто через плотную завесу. Звуки, достигавшие ушей, не откладывались в сознании, а перед глазами все еще стояли картины.
Сотни "почему" отказывались покидать тяжелую голову парня, только к ним примешались новые слабые ощущения. "Почему лицо горит", "почему колет в локте и лопатке", "почему руки не слушаются". Наверное, со стороны он выглядел как обколотый лекарствами псих. Разве что слюна не текла, но что-то ему подсказывало, что и такое не за горами. Вход, дом, комната, ванна. Более-менее очухался брюнет только стоя перед зеркалом и пустым взглядом упираясь в свое отражение. Неужели это он? Что это за комната, и как он там оказался? Новые почему заваливали пошатнувшийся разум парнишки. Он ведь даже не заметил, как делал все, что ему говорили. Снять одежду? Конечно. Отмыть с лица кровь? Да, хозяин. И только когда сознание стало возвращаться и выталкивать мысли о том, смог ли он быть тем Кьеширо, Минори отчетливо почувствовал холод, боль и страх. Необъяснимый страх того, что случится дальше. С того случая с коробкой он дал себе обещание обходить эту комнату стороной. А сейчас стоял в ее пределах в одном белье и без возможности сбежать. Это пугало. Еще и без одежды парнишка чувствовал себя уязвимым. И не зря чувствовал, его с такой легкостью утащили обратно в комнату и уложили на футон, будто бы он действительно был куклой. Слабой, безвольной. Он с трудом мог вспомнить чувства, побудившие его начать гневную тираду в адрес шинигами. А записи из дневника, в которые он вкладывал душу, казались сухим текстом. И тут на него свалилась настоящая паника. Потеря собственного я, спутанные мысли и слабость. Это убивало. Наверное, и он получил рану, которая начнет со временем загнаиваться.
Брюнет молчал, пока его спину и руку обрабатывали, молчал, когда снова так по-хамски поставили на ноги и начали нагружать лекарствами. И даже когда стали выталкивать к двери. Его воля, он бы молчал и дальше. Это казалось спасением. Вроде: "смотри, когда ты молчишь, тебя не бьют, он не злится и даже дает тебе уйти, просто задумайся". Но если бы все было так просто. В своей тираде относительно Даичи подросток ведь был прав - псих. А психи нестабильны всегда. Поэтому у самых дверей блондин снова съехал с катушек, вцепляясь в руконгайца и слишком громко выдвигая "гениальные предложения". Подросток вздрогнул и чуть не выронил всевозможную дребедень, напиханную ему в руки. Слишком велико было желание сбежать как можно дальше, забиться и плакать вдали от чужих глаз. Но ноги словно приросли к полу, и, да, дело было совсем не в весе шинигами, к тому моменту сползавшего на колени и не отпускающего Минори из рук.
- Пятьдесят лет - это вся моя жизнь, - все что он смог из себя выдавить. Голос звучал странно, слишком низкий и тихий. Совсем не похож на тот молодой и бойкий. Будто чужой голос, в котором чувствовалось огромное сожаление. О чем? Обо всей ситуации. Гораздо проще было ненавидеть, не зная, не задумываясь, не видя то, что привело твоего мучителя к такому поведению. Ненависть не заставляет тебя вникать в ситуацию, ты не разрываешь душу, не думаешь о том, кого ненавидишь, о его чувствах. Ты делаешь то, что считаешь нужным. Если бы подросток только мог как и раньше просто ненавидеть Даичи. Не называть его по имени, не пытаться представить его действий. Если бы только. Он замотал головой, стараясь не жмуриться и не отводить взгляд от карих глаз. Ох, если бы только руки были свободны.
- Даичи. - Безумная мысль вспышкой взорвалась в воспаленном сознании. А что если. Что если есть шанс выбраться. Шанс освободить их обоих и примерить на себя маску того самого. Того, кого он так любит. Побыть им. Даже если это не спасет шинигами, то всегда был запасной путь. И наконец руконгаец его нашел. Всевозможные лекарства, мази и таблетки выпали из тонких рук, осыпая пол вокруг них. А сам он медленно опустился на колени, стараясь собраться с мыслями и унять бешеное сердцебиение. Чистое безумие. Единственный шанс. - Даичи.
Подросток закрыл глаза, наугад подаваясь вперед и неумело тыкаясь в чужие губы. Он должен быть спокойнее, должен представить, почувствовать себя тем Кьеширо, чтобы у него появилась хоть маленькая надежда на освобождение. И он должен действительно постараться. Тихий вздох и робкая попытка поцеловать, а тонкие пальцы цепляются за чужую одежду на плечах. Он справится, он должен, у него нет выбора. Но что толку повторять одно и то же, если это сковывает движения и заставляет еще больше бояться не только шинигами, но и себя самого. Никак не унять дрожь в пальцах.

+1

9

No wealth, no ruin, no silver, no gold
Nothing satisfies me but your soul

- Если ты сейчас не уйдешь… – Шепотом предупреждал Даичи, целуя губы, так удачно оказавшиеся напротив его лица. Первые несколько секунд он боялся двигаться, будто его мальчик передумает и убежит. Вот Минори опускается на колени перед ним, вот сжимает пальцы на его заляпанном ягодами косоде, вот подается вперед и закрывает глаза. Эти робкие поцелуи: кому они не снесут крышу.
Целовал ли вообще кого-нибудь в своей жизни Минори. Знал ли уже, что такое любовь. Даи не задумывался об этом и даже не хотел попытаться. Минуту назад в подростке были только страх и стремление поскорее исчезнуть. Почему тот остался? Почему тот, первый раз за весь свой плен, решил проявить инициативу? Инициативу в том, что всегда ему было так противно.
Непонятно. Необъяснимо.
И неважно. Минуту спустя Сасакибе снова прижимает руконгайца к футону, развязывая на себе косоде. И целует, наблюдая за реакцией своего бедного Кьеширо. Он бы хотел сейчас, наконец, стать собой и любить без сопротивления. Сделать это – с лаской, а не яростью и обидой.
Это было бы лучшим лекарством от его безумия.
Скоро он движется над подростком и в том, ловя и зажимая губами кольцо, которое вдруг соскальзывает с шеи и бьется о Минори. Мучительный темп, щадящий руконгайца. Оккупация бедного тощего тела – ведь у того уже был шанс сбежать. А теперь шинигами с полным правом сжимает на том широкие ладони, накрывая собой, будто одеялом. Большим, тяжелым и горячим, только совсем не мягким. Шарит по дрожащему телу, надеясь затопить в том боль другим, противоположным, чувством. Все в этом доме твое, малыш. Стены твои, сад твой, все богатства – твои. Все бумаги, ценные записи, памятные вещи, все деньги – все твое. Губы, с подбородка соскальзывающие на ключицы и грудь, руки - твои.
Когда за окном вдруг становится темно? Почему проходит так много времени, а Сасакибе умиротворенно прижимается щекой к футону? Непонятно. Необъяснимо и неважно.
Мужчина готов даже привычно попросить прощения, насытившись и перебирая минутами темные волосы пальцами. Но молчит, поднимая за собой Минори и опять куда-то ведя. Конечно, чтобы опустить того в ванну, надавив на плечи и погрузив в быстро прибывающую воду. Футон весь мокрый, в красных пятнах. Даичи удивленно смотрит на то, как по его ноге течет кровь, пробиваясь через засохшую багровую корку. Ах да. Ведь из своего-то колена осколок он достать не поторопился.
- Начинай меня спасать, - говорит блондин, опускаясь в воду напротив руконгайца. Его ступня, вынырнувшая из розовой воды, упирается в плечо подростка. – Вот тебе пинцет.
Шинигами очевидно веселится. Улыбается и погружает светлые волосы в воду.
Будто собирается сказать:
Эй, Минори. Ты ключик от моей тюрьмы. С тобой можно жить не прошлым, а настоящим, в котором колено ноет, горячая кровь течет в воду и тело однозначно и ясно реагирует на твое присутствие.
А теперь давай, поковыряйся во мне, изучи меня и достань все осколки.

+1

10

Прости, я не видел,
Как где-то рядом рухнул твой мир.
Вчера я еще ненавидел,
Сегодня ненавидеть забыл.

Все как-то не так. Не было уже ставшего привычным остервенения, излишней жестокости. Появилось даже безумное предположение, что о нем пытались заботиться. Неужели вся жестокость действительно была вызвана поведением самого Минори. Если бы он смирился и попытался понять сразу, то не страдал бы целых два месяца от чего-то подобного? Нет, чушь. Ласковые и любящие не закрывают объект обожания против его воли, не держат взаперти, пытаясь выбить из него то, что нужно им. Нельзя было поддаваться. Но уж слишком большим было отличие в поведении шинигами. Через какое-то время, окончательно сдавшись, подросток даже умудрился получить удовольствие от процесса, после которого еще месяц назад пытался резать вены. Превратности судьбы и особенности мышления. Подсознание связывало сам образ Даичи с болью, унижениями и страхом. Стоило вклинить в сознательную часть что-то сильнее внутренних страхов, и, вуаля, спадают многие психологические барьеры. А физиология остается. Из-за обилия жестокости все нутро парня тянулось, жаждало ласки и тепла. Пусть даже получая его в таком смысле. В определенные моменты, забывшись, он был даже почти счастлив. Стоило только выбросить из головы многие обстоятельства. Вроде заточения, криков, вспышек боли и слабости. Казалось бы, невозможно.
Но иногда все сложное становится до безумия простым. Например, когда в теле растет напряжение, а через судорожные вздохи пробиваются стоны. Или когда тонкие пальцы сжимают края футона, чтобы сохранить хоть какое-то подобие сознания. Просто чуть-чуть тепла. Немного той самой любви, которая вряд ли теперь покинет его мысли. Почувствовать на себе, представить, каково было им.
Осознание пришло, когда дыхание стало спокойным, а его продолжали придавливать слишком уж теплым телом. Идея побега больше не казалась такой уж безумной или невыполнимой, как и надежда хоть ненадолго занять чужое место. Вот только в груди противно кололо от планов. "Кто я буду без него? После всего... этого."
Он даже не сопротивлялся, когда его снова, подобно кукле, подняли и переместили в ванну. Свою беспомощность подросток успел осознать в полной мере, поэтому лишних телодвижений даже не делал. Больше. А в горле застревают слова, когда ему в плечо упирается чужая ступня. Минори никогда не видел (или просто не хотел видеть?) такой улыбки у шинигами. Казалось, тот действительно был доволен, расслаблен и даже рад. Оставалось только глупо хлопать ресницами, пока в мозгу не щелкнул переключатель. Вот он шанс. Показать себя с лучшей стороны, расслабить еще больше. У него получается. Брюнет даже как-то криво улыбнулся, рассматривая пинцет.
- Тебя уже ничто не спасет. Идиотизм не лечится. - Подросток всячески пытался вести себя свободнее, закрыть где-то на задворках сознания все свои страхи и предубеждения, однако же с излишним рвением принявшись ковыряться в колене, спустя несколько секунд являя на свет небольшой осколок и бросая тот в раковину. Затем проделал то же самое, обнаружив еще один чуть ниже. Как они вообще умудрились нахвататься осколков. Или он специально всадил себе в ногу все те, что достал из тощей спины.
Парнишка уже совсем запутался в собственных мыслях. Все слишком перемешалось. Недоверие и жажда тепла, ненависть и жалость, понимание и страх боли. Но все затмевала мрачная решимость. Только она позволяла выглядеть таким спокойным, игнорируя ноющее чувство в груди. Если бы ему только дали неделю, чтобы он мог разобраться в себе. Подросток бы наверняка поддался новым чувствам, выталкивая из своего сознания все плохое и стараясь спасти этого шинигами. Но он прекрасно понимал, что времени этого нет. После сделанного его не выпустят из поля зрения. А долго играть в любовь не сможет, рано или поздно вызвав гнев еще больший, чем был до этого. Если бы только у него было время.
Звяк. Второй осколок встретился с гладкой поверхностью раковины, проваливаясь в водосток. Вода приобрела противный розоватый оттенок. Парню даже стало немного не по себе.
- Готово. Только теперь хоть заново мойся, у меня ощущение, что я сам весь в крови, - "Ты и был весь в крови пару часов назад. Не забывай об этом."
Хриплый голос был пронизан шутливым возмущением, а уголки губ периодически подергивались, то ли от нервов, то ли пытаясь подарить слабую улыбку единственному зрителю новоявленного актера. Минори первым покинул ванну, дрожа и хватая первое попавшееся полотенце. Он просто не мог смотреть в чужие глаза, этот взгляд сдавливал горло сильнее рук. Хотелось провалиться, а лучше умереть, только не делать задуманное. Но он решил и должен держаться до конца. Иначе надежды на освобождение не будет. И когда-нибудь он просто свихнется, потеряв собственное "я" и пытаясь дожить чужую жизнь. Подросток слишком шумно выдохнул, отводя глаза и кутаясь в полотенце. - Наверное, нужно чем-то обработать.

+1

11

Шинигами был счастлив. Рассматривать украдкой сосредоточенного Минори - счастье. Смотреть, как тот морщится и о чем-то думает – тоже счастье. Как чудесно плещется вода вокруг его посверкивающих от капель боков. А как прекрасно его мокрые руки трогают колено. Даичи был доволен. Даичи был в восторге. И не переставал смотреть на свое сокровище теплым взглядом, даже не задумываясь, что это кого угодно может смутить. Такие жаркие, о чем-то мечтающие глаза – совершенно неприлично так на кого-либо смотреть.
И из ванны он вылез по-прежнему довольным, обнимая подростка, целуя того в макушку и вытирая полотенцем, в которое несчастный руконгаец закутался, как в паранджу. Хотя блондин не стал сильно настаивать: протерев заботливо чужую спину, он отступил, занявшись своим коленом. Конечно, нормальному человеку закралась бы в голову мысль о том, что сказка немного не складывается. Что, возможно, мальчик все еще боится. Что, может быть, он так спасается, прячась в полотенце. Но нормальный человек - не Даичи. Даичи только, лишь слегка обеспокоенно, потрепал Минори по волосам, беря для себя самого полотенце.
- Ты не мерзнешь? Там, у стены, в комнате, рядом с мечом, коробка. Я купил тебе одежду несколько дней назад, как раз собирался вручить... Можешь посмотреть.
Сам блондин, навоевавшись с мокрой и светлой гривой, несколько минут спустя заворачивался во что-то легкое и серое, умиротворенно шлепая босыми ногами по полу и чувствуя, что возрождается к жизни. Работа отступила, заботы ушли. Осталось его собственное тело, которое будто избавилось от невидимого груза, и душа, светившаяся радостью.
Сасакибе даже хватило такта заняться мелкими делами и не смотреть, как брюнет одевается (и одевается ли). Мужчина подобрал склянки, упавшие на пол, озадаченно смел в кучу заляпанную одежду. Постелил новый футон и тут же рухнул на него, расслабленный, чистый, обновленный. Улыбающийся.
- Хочешь чудесную мазь? Смажешь бровь. - У златовласки слипаются хитрые глаза. Но у него еще есть силы играть в не слишком смешные игры. И поэтому он лениво хватает протянувшуюся за тюбиком тонкую руку и дергает на себя, опрокидывая подростка. - А меня не надо мазать. Просто полежи со мной? Чуть-чуть. Ах, какой ты…
Осторожные движения, пальцы, трогающие бровь Минори, по которой уже и не заметно, что она была рассечена. Мазь с приятным запахом трав, сосредоточенное теплое сопение. Усталое тело, ласкающееся к другому, как к колодцу в пустыне.
Даичи молча гладит лицо мальчика. Минута, пять минут, десять минут. Слушает, как дыхание рядом успокаивается, и успокаивается сам. Из приоткрытой двери тянет прохладой, а на футоне так хорошо и уютно. Кажется, Сасакибе хочет что-то сказать или объяснить. Но не знает, как начать. Рассказать сказку? «Однажды потерявшийся принц встретил юного волшебника, исцелявшего людей от проклятий»? Или еще раз извиниться? Или еще раз бездумно пробормотать на ухо о всей своей любви. Но ведь это все и так можно понять по тому, как он рад. И как радостно молчит.
Шинигами начинает уплывать в сон. Скоро он лежит с закрытыми глазами и даже не двигается, обняв свое сокровище. Он еще хочет сказать, кажется, что его мальчик может пойти к себе в комнату, но не может уже разжать рук. Поцелуй в макушку – на ночь. Еще один – на всякий случай.
Неожиданно для себя, Даи засыпает. Спокойно и без всяких кошмаров. Только иногда хмурится и крепче прижимает к себе своего Кьеширо, будто проверяя во сне, не убежал ли тот еще.

+1

12

... смерть — это не поражение, а исцеление.
Стена, коробка с новой одеждой, взгляд стальных глаз падает на меч рядом. Оставленный так опрометчиво, так беспечно. В голове сам собой складывается план. Не смотря на всю мрачную решимость подростка, план этот все еще находится лишь в мыслях, не отягощая душу его исполнением. Но все остается так, пока воображение не выдает довольно яркую картинку. И снова укол в сердце, пока Минори выуживает из коробки светлую юкату и медленно ту надевает. Он принял решение, и отступать уже поздно, большая часть пути пройдена и назад дороги нет. Если он не сможет этого сделать, то будет обречен на жизнь взаперти. Он просто положит всего себя во имя чужого счастья. Быть может, если ему повезет, то со временем он действительно полюбит своего мучителя. Но вероятнее обратное. Ненависть, которая сожжет его дотла. Да и это мнимое счастье, светящиеся глаза, которые так поразили руконгайца. Все это не может длиться вечно. Шинигами был нестабилен, он не мог отвечать за свои действия и контролировать перепады настроения. А стараться ублажать его постоянно было чревато собственной поломанной психикой. Как бы парень хотел, чтобы все это оказалось просто затянувшимся дурным сном, который он забудет наутро. Как бы хотел.
Тонкие пальцы осторожно пробегаются по рукояти меча. Он ведь никогда не держал в руках оружие. А они его носят с собой постоянно. Это внушало некий страх. Брюнет ничего не знал о духовных мечах, их связи с хозяином и прочем, поэтому для него это была просто катана. Опасное холодное оружие. И очень острое. А еще оно могло убить шинигами. Ему хватало этих знаний, чтобы выстроить цепочку своих будущих действий. Где-то в глубине сознания противный голос кричал о том, что Минори идиот, что он будет не лучше того, кого так ненавидел, он будет даже хуже. Да, его били, его принуждали, им пытались управлять. Но его не предавали таким образом. После каждой вспышки гнева мужчина просил у него прощения, лечил и внимательно следил за его состоянием. Как бы то ни было, его бы точно не подставили вот так. Невообразимо.
Вздрагивая от собственных мыслей и поспешно идя к футону, руконгаец постарался изобразить на юном лице подобие усталой радости. Ему нужно было доиграть свой единственный спектакль до самого конца. Слишком многое было поставлено на карту. Поэтому он мямлил что-то невнятное, стараясь расслабиться и хотя бы выглядеть спокойным. - Ладно, только чуть-чуть.
Он слабо улыбается, прикрыв глаза и позволяя намазать многострадальную бровь, а затем даже робко обнимает такое теплое тело, когда его по-хозяйски прижимают и целуют в макушку. На какой-то момент он почти сдается, не найдя в себе силы справиться с желанием уснуть. На мгновение ему хочется остановить время, остаться в теплых объятьях навсегда, забыв про то, что было раньше, отметая свое твердое решение избавиться от этих оков. Просто жаться вот так в поисках заботы и любви, сдаться, даже если это рано или поздно его убьет. И от этого становится только тяжелее на душе. Как будто на него взвалили здоровенный камень, от которого ему больше не избавиться. Вопрос о его решении поднимается, когда мужчина затихает окончательно, прекращая прижимать тощее тело к себе, и становится возможным выбраться. И подросток выбирается, зачем-то бормоча что-то вроде "мне нужно в туалет". Каждый шаг дается с трудом, и парень готов поклясться, что вот-вот разревется. Отвратительное чувство. Словно его вынуждают сделать что-то мерзкое. Хотя почему словно.
Лезвие катаны тускло сверкает в лунном свете, меч выглядит не слишком хорошо. Будто им уже довольно давно не пользовались. Но он по-прежнему остр. Ножны осторожно оставлены на коробке с вещами, чтобы не мешались, а лицо руконгайца больше напоминает маску. Пустой взгляд и искривленные в подобии улыбки губы. Ему страшно. Шинигами перед ним перевернулся на спину, так удачно открывая грудь для удара. Но ему страшно даже двинуться. В мыслях все было намного проще. В мыслях Даичи не улыбался так спокойно, не был таким теплым, в мыслях всплывало перекошенное от ярости лицо, горящие глаза и сбитые костяшки больших рук. Брюнет совершенно не был готов, что эти самые руки будут порхать вокруг него как беспокойные торопливые птицы. Руки не были такими мягкими. А в глазах не читалось счастье и абсолютное доверие. Он просто не был готов сделать это. Ему не хватало духа.
Минори почти опустил руки, но внутри будто бы кто-то раздувал почти потухшие угольки. Он ведь хотел этим спасти обоих. Помочь. Освободить мужчину от его страданий, принести ему умиротворение...
Удар. Все оказалось намного сложнее, чем он мог представить. Силы подростка явно не хватало, чтобы так сходу пробить грудную клетку шинигами. Да, кажется, он попал прямо между ребер. Но все равно ему пришлось навалиться всем телом на рукоять, вгоняя лезвие в тело. Он хотел попасть в сердце, завершить все одним ударом. Если бы все было так просто. Воткнув меч на сколько это было возможно, парень в панике отшатнулся, тут же бросая рукоять меча. Он не попал? Или так и должно быть? Почему мужчина еще жив? Смерть ведь не наступает мгновенно, так? Поэтому скоро все придет.
Хаотичные мысли атаковали хрупкое сознание со всех сторон, Минори трясло, а съеденный обед активно просился наружу. Неужели он действительно это сделал. Его ведь даже судить за такое не будут, просто убьют. Если, конечно, еще не решат пытать за подобное преступление. Но у него не было выбора, понимаете? Ему просто не оставили другого варианта. Он должен был сделать это. Но руконгаец совершенно не был готов к смерти. Он боялся ее. И оказавшись теперь перед самым лицом, ощущая холодное дыхание на собственной щеке, не мог думать ни о чем кроме желания жить. Короткое "прости" и сорвавшееся с губ в почти безумии "я люблю тебя".
В висках оглушительно стучало, а перед глазами потемнело. Но он должен держаться, если упасть в обморок на месте преступления, то у него не будет шанса выжить. И парень рванул к выходу. Он не слышал и не видел ничего с момента удара. Страх, сковывающий его сознание просто не позволял оценить полную картину содеянного, услышать слова, адресованные ему, наткнуться на полный непонимания взгляд. Шум в ушах сводил с ума, а ноги несли вперед. Странно, что никто не остановил его или хотя бы не попытался окликнуть. Или пытались?
Очнулся парень только в десятом районе, без сил падая на колени в каком-то проулке. По щекам текли слезы, а дрожь в теле все никак не хотела униматься. Все действительно выглядело как сон. Плохой, сумасшедший и длительный сон. Но почему же тогда ему так хотелось спать? Почему на нем все еще была юката, которую он умудрился хорошенько запачкать, а босые ноги кровоточили. Кажется, он наступил на что-то острое. Почему сон все никак не хотел прекращаться? За что.

+2

13

Конечно, Даичи был слишком беспечным. Он же думал, что его узник его любит. В его снах Минори гладил его руками и смеялся заразительным смехом. И спящий Даичи улыбался в ответ.
Наверное, если бы его занпакто к тому времени не покинул его, этого бы тоже не случилось. Но Бария давно молчал, отвергнутый, изгнанный из головы и постепенно исчезнувший. Мертвый меч, лишь проводящий немалую силу. Мертвый, как и все остальное в жизни шинигами, кроме его любви.
Удар. И ясные глаза открываются, но еще раньше взметнувшиеся руки хватаются туда, где больно. Не понимая ничего, мужчина закричал почти сразу же, как меч вошел в его тело. Прямо меж ребер, но слишком низко. Крик был почти животным: страх, боль, непонимание. Совершенное непонимание. Сасакибе был совершенно не в курсе того, что с ним происходило. Окровавленная ладонь, поднесенная к глазам, не добавила ясности: крик только усилился. Выгибающийся позвоночник, силы, уходящие вместе с резким фонтаном крови, до мучения быстро забившееся сердце. Хрип и захлебывающийся стон. Все было слишком быстро: блондин рывком вытаскивает из себя меч, хватаясь за его лезвие и без того влажными от крови и холодного пота ладонями. Пытается сесть и ищет взглядом руконгайца. Ему страшно – ему страшно, что кто-то мог навредить его сокровищу. Где же его мальчик? Нужно его найти, ведь вдруг ему так же плохо.
Безуспешные попытки повернуться на бок и провести рукой там, где раньше лежало драгоценное тело.
Шинигами выдыхает, когда мечущиеся глаза с расширенными зрачками останавливаются на Минори. Тот в порядке, хоть и очень бледный. Но почему тогда руконгаец не двигается? Милк не понимает. Он хочет позвать того и попросить помощи, но не может вспомнить имени. Мамори? Минор?
- Кье… - Изо рта течет кровь, и Даичи падает на футон в жалкой попытке встать. Боль. Только узнав, что его любимый в порядке, мужчина наконец осознает всю адскую боль в груди. И не знает, что делать: крови слишком много, и паника, ужас, истерика подступают к горлу. Меч, Минори. Меч, Минори.  Как они связаны? Только не говорите… Из глаз катятся слезы, а Сасакибе мотает головой, и его светлые волосы становятся красными, впитывая красную лужу с футона. – Что со мной?! Кье, мне больно!
Кьеширо всегда забирал собой боль. Он сможет помочь.
Как же больно. Как же больно. Как же больно. Как же…
Где-то за границами дома рушатся тщательно возведенные барьеры. Двери в дом сами собой распахиваются, и сразу становится холоднее. Или это просто Сасакибе замерзает, потому что жизнь его слишком быстро уходит. Или это потому, что Минори бросает его, и лежащий на полу Даичи через слезы видит только мелькнувшие узкие пятки?
Больно, больно. Тело становится тяжелым, хотя мгновением раньше оно рвалось, боролось и тянулось. Ах, малыш. Все-таки, надо было целиться лучше.
Шинигами наверняка знает, что умирает. Как понимает и то, что это произойдет не так быстро: его сознание может выносить боль, а, значит, он будет думать и метаться все то время, пока из него будет течь последняя кровь. Нет. Нет, он так не согласен! Он так не хочет.
Пальцы, скребущие по полу и груди в ярости и желании жить. «Нет, я ни за что не умру. Нет, я не могу так умереть».
Все свои оставшиеся силы - всю рейацу, кровь и страх - Даичи вкладывает в заклинание кидо, заикаясь и захлебываясь словами. Если он переживет эту ночь, вряд ли у него останутся силы на то, чтобы победить первокурсника Академии. Внутри так трещит и болит и рвется что-то, что становится страшно: Даичи, тратящий силы на такую рану, никогда не восстановится. Что же, он станет обычной душой или просто сойдет с ума?
Да кровь и не останавливается, рана не хочет закрываться до конца. Но жизнь, упаковавшая свои чемоданы, замирает. Она поймана и запечатана в теле, а тело трясется и хрипит, забывая о том, как его зовут и кто оно есть.
Сасакибе остается наедине с болью. Скоро его дыхание успокаивается, а холодный пот испаряется. Вторая фаза шока - всегда страшнее. Особенно когда некому задавать вопросы и держать в сознании. Шинигами уже не просит у пустоты помощи и только изредка стонет. Судороги отступают, но мысли по-прежнему мечутся. И эти мысли направлены на то, что… Какого черта! Какого черта так больно. Почему так невозможно дышать. Ведь боль не отступает, она заполняет собой все. Если так, если с такой болью ему предстоит дожить до утра – он хотел бы забрать свое заклинание обратно. Пожалуйста.
Но нет, устремленные в темноту глаза еще не готовы закрыться. Да и бледный и поломанный, как разбитый фарфоровый клоун, Даичи умирать не хочет. Лужа его крови уже не впитывается в футон и течет дальше, а он все еще упрямо прижимает ладонь к груди, хотя уже и без сил.
Как его мальчик мог так с ним поступить. За что. За что и как. То ли плачь, то ли свернись в клубок и молчи. Проходит десять минут, двадцать минут, пятьдесят минут. Внутри, в своей голове, мужчина кричит и катается по полу, ему по-прежнему невыносимо больно. Но снаружи он не двигается, только фиолетовые бескровные губы подрагивают от беззвучных рыданий.
Час, второй, третий. Когда начинает светать, Сасакибе не помнит себя. Боль становится спасением от предательства – ни о чем другом думать уже нельзя. Он не помнит о том, как все начиналось. Он не помнит о Кьеширо и о его ударе. Кто такие шинигами? Кто такой Кьеширо? Есть только ужас, тонкая струйка крови и Даичи, то теряющий сознание, то приходящий в себя.

Около полудня за ним придет вежливо покашливающий офицер: ответственный лейтенант никогда не пропускал собрания, которые сам созывал. Вечером над его истощенным, вытащенным с того света телом будет молча плакать Исане. В ее сыне после операции теперь течет чья-то еще кровь, но он по-прежнему цветом сливается с простынями больничной кушетки и дышит так незаметно, словно собирается сдаться сейчас, когда уже все закончилось. И как. Как может ее милый Даичи иметь что-то общее с этим незнакомым мужчиной, лежащим перед ней? Ведь этот мужчина поседел за одну ночь и потерял малейший вкус рейацу.

+2

14

Дни пролетают молниеносно, складываясь в недели, затем в месяцы. Не успеешь понять, но вот позади осталось и несколько лет. Он до сих пор не может избавиться от чувства нереальности происходящего, мечется от стены к стене в построенной самим собой комнате. Каждый год с наступлением теплоты его начинают преследовать кошмары, в них его руки в крови. Он пытается ее смыть, отчаянно трет мочалкой тонкие ладони, но кровь отказывается уходить, она впиталась в него самого, в самую его суть, и теперь будет преследовать до конца. Ноша, которую он взял на себя в ту ночь, оказалась слишком тяжелой, а передать ее кому-то другому он не мог. Тогда, будучи дрожащим подростком, с остервенением пытающимся оттереть кровь с израненных ступней в каком-то ручейке, он хотел жить. Он знал, что наказание придет, его найдут, где бы он ни прятался, но он действительно хотел жить. Когда за ним не пришли в течение года, двух, трех, он начал понимать, что лучше бы умер тогда.
Но он выжил и выживал. Без чужой помощи, денег и даже нужных навыков. Несколько раз парень был на грани, едва не сорвался и действительно не пошел в проститутки. Ничего не получалось, приходилось жить на улице, а любопытные прохожие не переставали напоминать, что он бы мог неплохо заработать, пустив в ход свою внешность. Редко на границе с 50 районом можно встретить кого-то с подобными данными: точеные черты лица, стальные глаза, нежная фарфоровая кожа и длинноватые черные, как смоль, волосы. Ему бы много платили, и он почти решает опуститься на самое дно, не видя других вариантов. Он умирает. Не физически, но морально. У него не получается найти себе оправдание за содеянное. И он ищет возможность забыться, растворить сознание в чем-то.
Но вот ему чудом удается устроиться в пекарню, которую держит слишком добрый старик. Ему позволяют жить на складе, заработанных денег едва хватает на новую одежду и еду, но появляется слабая надежда. Постепенно она светит все ярче, а поиск смерти заменяется непреодолимым желанием жить. Он выживет и построит свою новую жизнь на руинах прежней. Он будет жить и работать, даже если все вокруг обратится в прах, а все его знакомые будут гнить в могилах. Он выживет. И эта уверенность толкает его вперед.
Ему 20, и отложенных денег хватает на съем небольшой комнатки около пекарни. Дела идут весьма неплохо, он даже умудряется обзавестись новыми знакомыми. Они почему-то считают его своим другом. Наверное, это из-за того, что он почти всегда молчит и слушает. Волосы он больше не стрижет, их уже можно собрать в небольшой хвостик, что он и делает на работе.
Ему 22, и в его новой жизни появляется девушка. Она весела и жизнерадостна, несмотря на свою бедность, в ней полно оптимизма. Может, это шанс наконец избавиться от преследовавших парня кошмаров и страхов собственных чувств? Она все время пытается его растормошить, вкусно готовит и любит плести косички из порядком отросших волос. Ее оптимизма вполне хватает на двоих. А, главное, она не настаивает на интимных отношениях.
Ему 23, и он женится на той светлой девушке. Ее зовут Сумико. Она кажется действительно счастливой. Стоп, когда-то он уже видел такие глаза. Глупости, пора наконец отбросить воспоминания, прошло шесть лет. Хозяин пекарни умирает, у него не осталось наследников, поэтому он оставляет свое дело Минори. Кажется, у него действительно есть шанс исполнить давнюю мечту - открыть собственный магазин. Ему действительно хорошо с новоиспеченной женой. Наверное, она послана самой судьбой.
Ему 25, и он не может больше бороться с самим собой. Кошмары участились, он совершенно не мог выспаться. Движения его вялы, а сам слишком раздражителен. Сумико собирает вещи. В последнее время она сильно болеет, от прежней жизнерадостности не осталось и следа. Она говорит, что он убивает ее своим отношением, что она не может чувствовать за двоих, говорит, что устала. Он не может ее винить. Прошлое не отпускает, а ее втягивать в свой ад он не имеет права. Он так и не смог рассказать ей о том, что с ним случилось. После ее ухода он продает пекарню, собирает все отложенные за столько лет деньги и выкупает небольшое помещение в 10 районе. Предел мечтаний и его денег. Там он планирует открыть чайную лавку. Волосы приходится собирать в высокий хвост, но выбивающиеся пряди так и норовят залезть в глаза.
Ему 27. Лавка процветает, у него всегда полно покупателей, многие из них становятся постоянными. Он знает почти всех в округе, к нему относятся довольно хорошо. Многих удивляет, что он в таком возрасте уже владеет собственным магазином, точно так же их удивляет и то, что он одинок. Минори мало рассказывает о себе, больше спрашивает, дарит теплые улыбки. Он тот, с кем всегда можно поговорить, кому поплакаться в жилетку, и у кого попросить совета. Он такой насквозь положительный, что лучше и представить нельзя. Живет он там же в лавке, на втором этаже, потому что не видит смысла в комнате или доме. Это его единственный дом, коробки с разномастным чаем - его настоящие друзья. Они никогда не станут навязывать своих проблем, не будут требовать поддержки и совета, не уйдут, если ты откажешься дать им то, чего они хотят. И он похож на такую же коробку. Только для остальных. Для тех, кому обязательно нужен одушевленный предмет для выливания своих страданий.
По ночам, просыпаясь от кошмаров, он разговаривает сам с собой или идет разбирать чай и перебирать витрины. В его лавке все идеально, от "музыки ветра", извещающей о приходе покупателей, до алфавитного распределения наименований. Там всегда чисто, прохладно и пахнет свежезаваренным чаем. Просто потому что делать ему больше нечего. Он живет в своем мире, куда иногда вторгаются те, кто считает его своим другом. Когда они приходят, он с мягкой улыбкой идет за большим чайником, и они остаются здесь же, сидя за столиком в углу магазинчика. У Минори всегда есть свежая выпечка из соседней лавки, а у тех всегда есть чай для клиентов, которые вдруг захотят присесть.
Он все еще хочет жить, хотя и не знает, для чего именно. В его спокойном мире все отлажено до автоматизма. Маленький идеальный мирок, в котором нет жестокости, насилия и ненависти. Он почти счастлив. Потому что только занимаясь любимым делом чувствует себя живым. Он уже зрелый мужчина, оставивший за плечами неудачный брак, но внешне все еще похож на юношу лет 18-19. Небольшой рост (сантиметров 175), длинные черные волосы, которые он уже по привычке собирает в хвост, тонкие, будто высеченные черты лица, отсутствие даже намека на морщины и все такая же фарфоровая кожа, слишком бледная из-за редкого появления на солнце, но привлекательная. В лавке даже постоянно ошивается одна-две девушки в тщетных попытках привлечь к себе внимание. Но разве сможет хоть одна из них, хоть кто-то вынести его? Его настоящего. Того, кто мечется по футону, обливаясь потом и расцарапывая себе руки в кровь, будто пытаясь содрать с них кожу. Того, кто сходит с ума в теплое время года, почти всегда молчит и жутко раздражается, когда пытаются влезть в его личное пространство или задают слишком много вопросов. Вряд ли.
И вот поэтому сейчас, как и в любой другой день, он стоит за прилавком, цепким взглядом изучая содержимое витрины. Где чего не хватает, что продается, а что нет, где нужно заменить ценник, и какой ему заварить сейчас. В глаза бросается "Императорский чай", один из элитных сортов, разбирается очень быстро и по высокой цене. Поэтому его все время приходится пополнять. Как и сейчас. Тихо вздохнув, Минори удаляется в подсобку, которая является и складом и подобием его личной кухни. Как он только мог проглядеть, весь день витает где-то в небесах. Кажется, поиски заняли гораздо больше времени, чем он планировал, потому что в лавке раздался звон.

+2

15

Даичи открывает глаза и слепнет от нежной улыбки сиделки.
Долгое время Даичи не знает, куда ему теперь ползти и что ему следует делать. Как перестать быть двадцатилетним потерянным парнем, замершим во времени после смерти любимого. Что теперь найти в себе стоящего, чтобы захотеть жить собственной жизнью.
Спокойный. Безвредный. Беспомощный.
Ах, вот бы встать и уйти. Вот бы провалиться сквозь пол, чтобы избавиться от взгляда встревоженной матери. Белые высохшие ладони перевязаны бинтами. Грудь тоже перевязана, и иногда на белых-белых бинтах проступают красные капли. Кожу жжет, дышать… Дышать надо, потому что двоюродная сестренка карабкается на кушетку и тычется носом в колючую щеку и обещает больше не плакать, если брат не будет болеть. Под белой тканью тонкого покрывала Сасакибе устало закрывает глаза и просит его не беспокоить до завтрашнего утра. Только израненная грудная клетка еле движется, выдавая жизнь в теле.
- Я дурак. – Шепчет Даичи своему капитану, едва заставив себя снова произносить слова и звуки спустя пару недель. Он просто больше не хочет видеть этого сочувствующего посетителя, поэтому пытается ответить на все вопросы за раз. – Нанял его из Руконгая садовником. Дайте подумать… Сто восемьдесят, рыжий, около пятидесяти лет. Спасибо. Не беспокойтесь. Нет. Совсем чуть-чуть больно.
Просто будто из вас вынули все внутренности и на их место вложили горсть горящих углей. А на сердце и углей пожалели. Так, немножко кислоты и огня. Не беспокойтесь. Нет. Совсем чуть-чуть больно.
Проходят год, два, три.
У бывшего шинигами остались прекрасные навыки и опыт: он по-прежнему все видит, слышит и понимает. Только ничего сделать не может. Его голова, полная знаний, не приносит ему никакой пользы – тело, всегда такое юное и сильное, за одну ночь навсегда перестало быть сильным, и это знают все. Теперь он – только советник в некоторых делах родного отряда. Теперь он – полный ноль. В отставке и пожизненном отпуске. Уважаемый и совершенно себя не уважающий.
За что его так ненавидел Минори? Даичи долго думает, пока месяцами пытается выкарабкаться из своей боли и придуманной реальности. Он мечется, он плачет от боли в своих снах. Но похудевшее лицо только слабо улыбается медсестрам и не выдает ни малейшего волнения. Умиротворение. Удивление. Послушание.
Да, было за что его так ненавидеть. Со временем, проведя наедине с собой и предательством несколько лет, этот разбитый мужчина находит своему мальчику оправдание. И после этого забывает о том. Или, вернее, старательно избегает неприятных мыслей. Все слова на «К» и «М» – запрещены.
Улыбающийся, немножко прихварывающий. Очаровательный мужчина. Конечно, проходит лет пять, прежде чем Сасакибе оправляется настолько, чтобы снова по-прежнему притягивать к себе окружающих. Но теперь-то он смеется и знает, что его сгубил эгоизм. Что теперь он, бесполезный, может дать другим? Даичи играет с детьми, разговаривает с уставшими солдатами. Любит новобранцев кидошуу, охотно передает дела и секреты новому лейтенанту.
А самое страшное – Даичи начинает понемногу стареть. Говорят, что те, кто живут в Сейретее, не стареют. Неправда. Он – да. Стареет он очень медленно, но спустя несколько лет видит в себе изменения. Сеть тонких морщинок вокруг глаз, утомляемость, страх перед наступающими переменами. Какие-то жалкие десять лет прошли с той ночи, а мужчина выглядит на добрые человеческие тридцать. А с этими белоснежными волосами – на неизлечимые тридцать пять.
Никогда ему больше не быть шинигами. И Сасакибе, наметавшись из угла в угол, спалив дом и продав все свои вещи, разводит прекрасный сад где-то у самой границы между шинигами и простыми душами. Цветы – прибыльный бизнес, особенно если они еще и предмет твоей единственной любви. Дела идут хорошо, теперь ни свадьба, ни похороны без Даичи не обойдутся. Тогда… откуда тоска? Откуда это чувство грусти: хочется бежать от семьи и прятаться где-то среди людей. Чем больше Сейретей и районы Руконгая утопают в его цветах, тем чаще Даичи уходит за стену – бродить. Он ходит по улицам Руконгая и привыкает к тому, что у него с обычными душами (копошатся на улицах, кричат, умирают, воняют) одна судьба – судьба смертных.
Щебет. «Ой, можно потрогать ваши волосы?». «Но вы же такой молодой, как так получилось?». «Ох, как необычно! Наверное, вам пришлось много пережить?». Не надо его греть, не надо его жалеть, не надо испытывать интерес, как к редкому животному. Ему и так хорошо.
Самым любопытным хватает длинных и ровных шрамов на ладонях, чтобы притушить интерес. К груди с таким же шрамом прильнуть желают не все.
Мужчина бродит по улицам, тайно и неосознанно радуясь тому, как его жизнь сошла на нет. Здесь, в районах Руконгая, ему спокойно и просто. Здесь много места для цветов, солнца больше и рабочая сила дешевле. Наверное, если бы тогда М… не вырвал его из привычного безумства, гнездившегося в неподконтрольной внутренней силе, кто знает, куда бы он еще зашел. Где бы он сейчас был.
Прошло десять лет. У шинигами сегодня – рабочий день, а Даичи дал себе отгул и кашляет в пыли десятого руконгайского района. Изображает прогулку, хотя уже и утомился (все-таки нелегко жить, когда у тебя от двух легких осталось полтора). Он даже кивает парочке знакомых, которые завелись у него во время предыдущих коротких визитов сюда. Ему жарко и душно. И, стыдно признаться, неприятно зудит шрам на груди, но распахнуть ладонью ворот расшитой темно-синей юкаты и мягко почесать тот – неприлично. И бегающие вокруг дети, если заметят, испугаются.
Даичи был бы не против перекусить, но в ближайшей булочной толпятся шумные девушки, пришедшие туда компанией. И поэтому Сасакибе, неожиданно для самого себя, заходит в пустую чайную лавку, путаясь лохматой седой головой в назойливом «шуме ветра». Он любит чай: не зря же Чоуджиро столько лет выращивал чай, разведя громадные плантации. И это место успокаивает.
Медленный, благодушный и пахнущий цветами. Сеточка морщин от боли, яркий шрам на груди в распахнувшемся вороте легкой юкаты. Бывший шинигами вдыхает запах чая и довольно фыркает, оглядываясь. Хорошее местечко. Напоминает отцовские запасы.
Какой бы чай взять? Даичи склоняется поочередно над банками, читая этикетки. И банки – они такие красивые, что их хочется потрогать. Внутри лавки слышатся приближающиеся шаги, а мужчина не может выбрать и даже мечется между полками. Ему нравится расстраиваться из-за таких пустяков, как неспособность выбрать напиток. Это значит, что других причин волноваться у него нет. И он ставит на прилавок то одну банку с чаем, то другую, как нашкодивший ребенок. Большой ребенок,  который в задумчивости теребит волосы, грызет пальцы и неотрывно смотрит на булочки, выставленные для посетителей. Все-таки Даичи в чем-то был неисправим. Сломавшееся, но оправившееся и гордо державшееся тело по-прежнему неудержимо хотело есть.
Только силой воли седовласый отвлекается от созерцания красоты банок, когда шаги приближаются. Он заранее тепло улыбается и поднимает глаза на появившегося продавца.
- Хорошо тут у в… - «У Вас». Хочет сказать бывший шинигами. Но смотрит на владельца лавки, отступает на шаг и торопливо запахивает юкату, почти до самых ключиц натягивая ворот. То ли скрывая показавшийся на открытой груди шрам, то ли загораживая сердце. Даичи старается так явно не содрогаться от неприятного ощущения неожиданности и… страха. Простите, извините, мне показалось…
Мужчина поводит плечами, привычно не раскрывая широко ладонь, чтобы лишний раз не демонстрировать поврежденную кожу. Он же хотел посидеть за столиком в углу лавки. Хотел и пирог с ягодами попробовать. Но теперь… Он никак не может понять, кто перед ним стоит. И почему этот кто-то так странно на него смотрит. Неужели, правда? Неужели опять терзания и мучения?
- М…? – Он не уверен и не может произнести имени. Потому что, кажется, что с именем вернутся и тревоги, которые давно подавлены. Да, правда. Эти глаза. Черт. Этот взгляд. Даичи убито ставит локти на прилавок и прячет лицо в ладонях. Голос звучит совсем глухо и как-то покорно перед неизбежным.
- Это ты, что ли, малыш?

+3

16

Забери меня к себе,
Я так устал бежать за тобою вслед.

Ему хватило несколько секунд, чтобы пробежаться взглядом по всей фигуре посетителя, отмечая не по возрасту седые волосы и паутинки морщин, которые беспощадно плело время, пытаясь исказить красивое лицо. Затем еще пара десятков секунд, чтобы проследовать за прилавок и поставить банку на него, пытаясь осознать, где и когда он видел эти черты. И почти минута, чтобы успокоиться и не дать крику, застрявшему где-то в горле, вырваться наружу. Он изменился внешне. Абсолютно белые волосы, небольшие морщины (разве шинигами стареют?), яркий шрам на груди. Но сомнений не было. Парень просто не мог перепутать. Эти глаза преследовали его десять лет, будто каленым железом выжженные где-то в душе. Глаза, полные счастья, а потом страха и непонимания.
Он не мог больше улыбаться, уголки губ нервно подрагивали, а серые глаза были прикованы к мужчине. Побледневшее лицо, закрытое ладонями, глухой голос, исходящий словно из глубины. И повисающая гробовая тишина. Все так нереально. В груди снова закололо, совсем как в ту ночь перед роковым решением. Минори на мгновение почувствовал себя тем же подростком, который первый и последний раз берет в руки оружие, чтобы предать того, кто о нем заботился. По-своему, эгоистично, жестоко, но заботился. Тогда он захлебывался слезами, покидая место преступления, убегая от себя и прошлой жизни. Сейчас нет даже намека на подступающий к горлу комок, который готов в любой момент вырваться солеными каплями. Он изменился, вырос. Но при одном взгляде, при одной мысли о том, что в нынешнем внешнем виде мужчины виноват только он, ему хочется кричать. Вопить, вцепляясь пальцами в длинные волосы, путая их так, что потом не расчесать, царапать руки и грудную клетку, в безумии надеясь добраться до сердца и вырвать его. Потому что оно болит. Болит невыносимо после каждого кошмара, после любого мимолетного воспоминания и созвучного имени. И выпустив всю ту боль через крик, он готов упасть на колени, отдать себя на растерзание, теперь зная, что не прекратил жизнь того, кого так глупо хотел спасти.
Он ничтожен. Одно дело убить кого-то, оборвать жизнь сумасшедшего. Но совершенно другое не закончить это дело, просто покалечить его морально и физически. Этому нет прощения. Но вину можно попробовать искупить. Он может помогать по возможности, сделать все, что от него требуется, отдать всего себя, всю оставшуюся жизнь. Ведь он полный здоровья, хоть по внешнему виду и нельзя было сказать об это с уверенностью, у него есть неплохая сумма, заработанная на магазине, и поглощающее чувство вины. Он мог мучиться в одиночестве, разговаривая с коробками и делая вид, что у него много друзей. Скрывать прошлое. Но это невозможно делать, зная, что прошло живо. Еще и нашло его. Специально ли? Или это все превратности судьбы, которая просто не отпускает их, не дает разойтись. Чертова сука, да освободи ты уже их наконец. Столько лет, разные жизни, почему они просто не могут жить спокойно и счастливо? Почему они должны испытывать все это дерьмо?
- Для тебя я, наверное, навсегда останусь малышом. - Сдавленный вздох, больше напоминающий смешок, и тонкие пальцы, крепче сжимающие наполненную до краев банку. Пара минут, и самообладание почти возвращено. Только бледные руки едва заметно дрожат, а на лице, белом, как бумага, не осталось и следа доброжелательности, с которой он вышел из подсобки.
Почему, почему все было именно так. Ему казалось, что не было этих десяти лет. В его голове снова миллионы "почему", ни одно из которых никогда не найдет ответа. Он столько пережил, вытаскивал себя из выгребной ямы, в которую сам себя и отправил, пытался строить отношения, защищать и продвигать свой бизнес. Но сейчас он чувствовал себя глупым и вздорным мальчишкой, который думает только о себе. Идиотизм, конечно.
Банка оставлена на прилавке, а сам хозяин плывущим шагом идет к входной двери, чтобы повесить табличку "закрыто". Эта лавка никогда не закрывалась раньше девяти часов. За два года работы. Никогда. Не было перерывов или выходных. А теперь он легким движением вешает табличку и закрывает шторку на двери. Нет, он не пытается запереть дверь или удержать мужчину насильно, он бы никогда не стал так делать. Наверное. Сейчас, прожив десять лет в непрекращающемся кошмаре, он не был так уверен.
- Под вечер здесь бывает шумно. - Отвлеченная фраза и почти беспечный тон, он даже слабо улыбнулся собственным мыслям, пытаясь не смотреть на шинигами. - Если хочешь уйти - дверь открыта. Но я... - тихий вздох и отведенный взгляд, пока парень торопливо идет обратно за прилавок. - Но я бы хотел, чтобы ты задержался. Видимо, нам о многом нужно поговорить, - он снова попытался выдавить улыбку, неловко почесывая затылок, затем откидывая волосы назад. Сегодня они не были собраны. Он действительно витал непонятно где целый день.
"Я бы хотел молить тебя о прощении. Сможешь ли ты простить меня, Даичи? Я был бы счастлив. А, может, судьба просто дает тебе второй шанс? Тебе и мне. Не хвататься за прошлое."
Минори старается держаться как можно спокойнее. Он не должен пугать неожиданного гостя. Мрачная тоска в глазах и слабые попытки улыбаться. Он так бы хотел всем своим видом показать, что он изменился, что многое понял. Он теперь взрослый и состоявшийся. Он смог стать кем-то после него. Почти детское желание порадовать и услышать похвалу со стороны родителей. Он бы так хотел все это рассказать или хотя бы показать. Но часть шинигами видит и сам. А на остальное накладывает белую скатерть глухая боль в груди и всепоглощающая печаль.
"Пожалуйста, останься. Освободи меня." - Наверное, в его глазах это читалось слишком явно.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (18-05-2014 13:35:44)

+1


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » i just wanted you to let me in


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC