Bleach. New generation

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » no tenderness


no tenderness

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Название: no tenderness
Описание:
Расстаться легко.
Забыть очень сложно,
И кое-когда, и кое-кого
Почти невозможно. © Хелависа и Кукрыниксы – Ты для меня
Действующие лица: Ukitake Kiyoshiro, Sasakibe Daichi
Место действия: Руконгай, спустя 100 лет от данного момента => 122 года спустя.
Статус: активен
Рейтинг: NC-17

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (23-07-2014 22:54:34)

0

2

Привычные, доведенные до автоматизма действия. Сначала легкие, почти невесомые касания кончиками пальцев горячей щеки, медленный, слишком томительный спуск к шее, оставляющий после себя красноватый след от острых ногтей.Невидимая глазу, едва уловимая атмосфера, возникающая между ними каждый раз обволакивала, создавая в голове идеальный образ, будто бы замедляя время, давая в полной мере насладиться каждым миллиметром чужой кожи, попробовать ее на вкус, ощутить тепло. Казалось бы, это так мало, такая крохотная часть, но ее вполне хватало, чтобы затем снова разбежаться на неопределенное время. Она оставалась где-то там, глубоко внутри, согревая, когда холодно, поддерживая и помогая не сдаваться в сложные времена. Просто крохотная частичка чужой души, воспоминание и уверенность в том, что как только она начнет угасать, они снова встретятся. Встретятся, чтобы подогреть остывающие угли в сердце, не дать робкому огоньку потухнуть окончательно и выжечь напрочь все лишние мысли.
Поэтому каждое такое "свидание" проходило по одному и тому же сценарию. Никаких лишних разговоров, попыток поделиться кусочком своего быта, вопросов, нежностей. Стирались личности, старые обиды, нынешнее положение дел. Есть только два тела, с небывалым жаром отвечающие друг другу. И если забыть обо всем, оставить все свои проблемы и невысказанные мысли за дверью, то становится так легко касаться, ловить губами непослушные пшеничные пряди, прикусывать мочку уха и ледяными из-за плохой циркуляции крови пальцами развязывать плохо поддающийся пояс, затем запускать их под косоде, надеясь хоть немного согреть и подставлять открытую шею жадным поцелуям. Так легко прикрывать потемневшие от нескрываемого желания глаза и прижиматься, шаря тонкими ладонями по загорелой коже. Так легко. Стоит только хоть на секунду забыть полный заботливой нежности взгляд жены, которая искренне переживает, что ее несчастный трудоголик остается на работе до утра. Забыть кроткие предложения завести наконец ребенка, и смирение, с которым она принимает все его доводы в пользу отказа от этой бессмысленной идеи. И это это мягкое "не перенапрягайся только, не могу поверить, что тебя в таком состоянии оставили дежурить" перед самым уходом. Мелодичный голос до сих пор звучит в голове, стоит только потерять концентрацию и позволить мыслям вернуться домой. Кто он, почему ведет себя так, зачем это все. Ведь прошло столько лет, как долго он еще сможет разрываться между этими "правильно" и "хочу", как долго сможет скрывать. Он прятался всю свою жизнь. Неподобающее поведение, неправильные отношения, запретные желания. Сначала общество, теперь к нему примешалось чувство вины перед несчастной женщиной, любящей его всем сердцем и ждущей. И каждый раз он оказывался в такой ситуации из-за собственных страхов, слабости, неуверенности. Или просто невозможности сказать "нет", оборвав все и тем самым причиняя боль как минимум себе. Слабак.
И поэтому в который раз, освободив привычное, изученное до мельчайших подробностей тело от одежды, он вздыхает так тяжело, ведет прохладными руками вниз, гладя бока и спускаясь к бедрам, практически сразу опускаясь вслед за ними. Он слабак, не может противиться желанию, которое вытесняет все прочие мысли. С каждым движением головы, солоноватым привкусом во рту и избытком слюны стирается чувство вины, постепенно меркнет образ жены, мягкость ее волос и тихий голос. Требовательные, жесткие пальцы в коротких черных волосах не дают передышки, не оставляют времени для размышления о неправильности поступка. И все снова становится легко. Пока гормоны перебивают здравый смысл, рассудок затуманен и не способен на что-то конкретное. Все так легко. А с утра они разойдутся, не проронив друг другу ни слова, каждый пойдет на работу, будет улыбаться сослуживцам и рассказывать, как тяжело ему далась эта ночка, пришлось до самого рассвета разбираться с ошибками в отчетах. Возможно, им даже посочувствуют, может, кто-нибудь особо заботливый вызовется помочь и сделать чашечку чая. А после обычного трудового дня каждый вернется в свой дом, с головой окунется в бытовые проблемы, будет шутить и веселиться, или выяснять отношения и бросаться посудой. Каждый в своем отдельном мирке, которым не суждено пересечься. Уже чертову сотню лет не было этого сопливо-романтического "мы", только эгоистичное и холодное "я". Брюнет даже толком не знал, чем сейчас живет тот, кто был с ним так недолго, тот, кто был и остается для него единственной причиной жить и играть в эту "реальность". Обрывки фраз, слухи и заметки в местной газете, не больше. Возможно, это было слишком сентиментально с его стороны, но у него было достаточно времени, чтобы вдоволь наесться говна, когда-то вылитого на ни в чем неповинного парня. Измены, скандалы, беспричинные обиды, издевки, холодность, расставание "во благо". И где он теперь? Слабый, несчастный, одинокий, живущий по-настоящему только во время таких вот встреч. Жалок, бесполезен, неспособен разобраться даже в собственных чувствах.
Когда, повинуясь чужому беззвучному указу, он перемещается ближе к дивану - чуть ли не единственному представителю мебели в этой скудно обставленной комнате - с губ срывается вопрос, который выдает его с потрохами - Почему все так?

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (28-06-2014 20:46:48)

+1

3

- Потому что ты этого хотел.
Он отказывается откликаться на чужую боль. Смотрит с чем-то спрятанным и тяжелым, моргает - и ничего в лице нет. Только уголок рта дернется. Ведет по чужой спине рукой, а потом крепко обхватывает тощее тело и прижимается. Немножко постоять, покачиваясь и напирая всем весом, зарываясь носом в короткие растрепанные волосы, которые пахнут банановым сиропом, животным душком возбуждения и микстурой от кашля. Как у его восьмилетней капризной дочери, только та пахнет невиннее, без пота и желания, и слаще.
Даже засосы нельзя оставлять. Чужое тело, в которое выдаются талоны на пропуск. Как талоны на шоколад во время войны. Рот снова дергается. Шинигами толкает мужчину на диван, щелкая тюбиком смазки и смотря в подушки дивана. И как всегда: уверяет себя, что это то, чего он тоже хотел. Ведь ему выбора не давали: так или никак больше. Развести большой ладонью чужие ноги, проскальзывая смазанными пальцами в единственное имеющееся отверстие, из которого, слава богу, капризные и шумные дети не появляются. И без того расслабленная задница, которая привычно его примет. Это то, чего он хотел? Проталкиваясь членом в кольцо выдрессированных мышц, двигая бедрами и цепляясь ладонями в худые бока. Это то, чего он хотел? Смотреть на спину и согнутые локти? Одобрительно шлепать по ягодице, когда худые бедра начинают подмахивать навстречу. И думать: интересно, на нем все еще остаются синяки? И сейчас останутся. А если Она тоже иногда смотрит на его белую попу? Это будет очаровательное открытие.
Быстрее, сильнее, жестче. Кьеширо до сих пор не разрешает к себе нежности. Даичи до сих пор не может выплеснуть из себя всю обиду за то, что его бросили. Давно это было, почти нигде уже не болит, но и свободы больше не стало. Обида не выплескивается так просто, даже внутрь тела. Там остаются только соль и неверность жене. Что-то течет по бедрам.
- Перевернись.
Он облизывает губы, разводит ноги за щиколотки и снова берет свое. Толчки в чужое тело, которому бежать больше некуда. И он гладит это тело перед собой, терзает и треплет. Трахает, как выражаются на молодом жаргончике. И сколько это будет продолжаться?
Кье его бросил. Тогда это казалось катастрофой, а стоило ли расставаться, чтобы сейчас снова кусать и посасывать эти пальцы, протянутые в мольбе? С каждым безжалостным толчком Даичи помнит. Врывается в задницу с хлюпаньем смазки и звуком сталкивающихся тел, раздающимся вместе со стонами. А тогда он пытался восстановить отношения и долго ждал его, своего драгоценного, доброго, милого. Он же бегал за ним. Он даже плакал. Он встал на колени на людях.
Насытившись, он всегда вспоминал о своей обиде. Хотя и пытался оставить все за дверью. Как оставить, если на шее медленно затягивается петля. Его же бросили, но расстаться они не могли. Кому они врут. Даичи по-прежнему не мог без этого тепла. Запутавшись в чувствах, то умиравших, то возвращавшихся вместе с памятью, иногда он утыкался в бледную грудь и выл "я люблю тебя!". Особенно часто это случалось зимой. Но что-то никогда уже не возвращается. То, что в тебе убито тем, кого ты любил. Например, готовность перенести все ради него.
О чем блондин думает, пока таранит дрожащее тело? Со временем он смирился с тем, что Кьеширо никогда не спрашивает его о жизни. Так было лучше. Если бы он погрузился в чужую душу и проблемы, он бы вовсе не смог переживать эти разлуки. Он его любит, но не хочет любить еще больше. Тогда Укитаке ясно сказал ему - нельзя. Сейчас Даичи сам это знает.
Хотя опускается на горячее тело и целует со всей нежностью, которая могла бы достаться десятерым. И за что это все достается трясущемуся брюнету? Его следовало бы проклясть навсегда и бросить. У блондина когда-нибудь из-за него точно развалится семья. Но он целует и гладит и даже обнимает, отдыхая.
Правда, теперь ему легче разомкнуть объятия. Стоит только вспомнить жену Укитаке, и вместе с ее покорным образом, увиденным издалека, поднимется и упрямство. Сасакибе перегибается через тело, нашаривает леденец, разработанный в четвертом отряде, и садится на диване. Поглядывая сверху вниз, положив крепкие ноги сверху же. По зубам скребет конфета - новая забава, вместо сигарет. Такая же вредная и назойливая.
Мужчина повторяет.
- Потому что ты этого хотел.
Потому что тебе тогда это надоело. Ты, видите ли, "больше не мог". И еще двадцать лет сопротивлялся. И заставил думать только о себе. И однажды просто улыбнулся на провокационный крик о дурацкой помолвке.
- Я же предлагал поменять комнату. У тебя спина от дивана не болит?

+1

4

- Потому что ты этого хотел.
Всего одна фраза. Пять чертовых слов, после которых невозможно дышать. И руки дрожат так предательски, не в силах снова потянуться к загорелой коже, ответить на это странное объятие. Простая фраза, которая отрезвляет лучше ведра с ледяной водой. И тут же в памяти всплывают обрывки, яркие моменты, которые невозможно было вытравить ни алкоголем, ни сигаретами. Да, хотел. Он и сейчас хочет. Расстаться, забыть прошлое, возможно, поддерживать поверхностные отношения, устраивать ужины, выезжать на отдых вместе со своими семьями, помогать с тренировками детей... Боже, да кого он обманывал. Стоит только лохматую светлую голову в толпе, он снова превращался в того двадцатилетнего парня, считавшего, что лучше знает, как для других хорошо, уверенного в своей правоте, окруженного толстой стеной, не подпускавшего никого достаточно близко. И неспособного сказать "нет" шестнадцатилетнему подростку, другу детства, так нежно и мило в него влюбленному. Всего одно слово могло избавить обоих от всей той боли и тяжести. То же слово, сказанное себе уже намного позже, могло бы прекратить встречи. Да, он убил бы себя этим, он "прежний" превратился бы просто в кучку пожелтевших фотографий, несколько записок и щемящее чувство в груди при упоминании чужого имени. Со временем рана бы заросла, ей просто нужен был покой. Но он снова не смог сказать "нет", сдался, бросил борьбу, забыл о мотивах своего же поступка. И теперь они с обезумевшими лицами ковырялись тупым ножом в проклятой ране, чуть ли не наслаждаясь обилием вытекающей крови. Когда-нибудь это его убьет.
Но сейчас... Сейчас он даже рад тому, что лица его не видно. Конечно, к удовольствию примешивается липкое ощущение - он чувствует себя шлюхой, которую сняли на всю ночь. Где-то в уголках разума даже вспыхивает картинка, воображение показывает, что блондин мог бы, уходя, кинуть несколько кан "в благодарность". Однако пара направленных движений заставляют протяжно простонать, жмурясь и сильнее прогибая спину. Все заканчивалось одним и тем же. Тяжелые вздохи, горестные мысли и странное желание умолять, валяться в ногах, сделать все, что скажут, лишь бы хоть немного продлить это время.
"Я разрушаю твою жизнь, из-за меня плакал твой кидо-отряд", "пойми наконец, что у нас не будет ни детей, ни семьи", "тебе незачем страдать из-за кого-то вроде меня, подумай о себе хоть раз" - возможно, скажи он это сто лет назад, сейчас было бы проще. Но он не смог, не смог и восемьдесят лет назад, не может сейчас и вряд ли скажет хоть когда-нибудь. Потому что духа не хватает, потому что страшно. А стоило бы просто все объяснить, попытаться донести свою точку зрения. Но сколько бы он ни старался, наружу не вырывалось ничего кроме "я устал от всего", "ты надоел", "уйди". Даже когда Даичи стоял на коленях, когда умолял, плакал, брюнет не нашел сил обнять его, отвести куда-нибудь и успокоить. Он смог лишь покачать головой и уйти, оставив парня в таком состоянии на глазах у всех. Уйти, с невозмутимым лицом дойти до отряда, закрыть дверь кабинета изнутри и попытаться отравиться. Кто ж знал, что его слабый организм окажется намного устойчивее к химическим веществам. Пришлось самому устраивать себе реабилитацию, а затем как ни в чем не бывало выполнять свою работу. Слабак и неудачник. Не сразу до него дошло, что можно просто жить на расстоянии, наблюдать издалека и оберегать. Но и здесь промах. Он не мог так, жить для кого-то другого, лишая себя всего. 
И снова череда непонятных встреч, ограничения, запреты, сведение все исключительно к физической близости. Он думал, что так будет проще. Так будет легче отвыкнуть. Но почему тогда сердце пропускало удар, стоило услышать это тоскливое "я люблю тебя", и почему так до отвратительного сильно хотелось плакать. А потом помолвка его, свадьба, которую Кьеширо не смог посетить и приглашение на которую до сих пор хранит в ящике стола, в особо сложные времена напоминая себе, до чего он довел их обоих. Форма самоистязания, которая помогала не сорваться и не сойти с ума.
Его просят перевернуться, и он покорно исполняет все. Перевернуться, лечь, встать, сосать, что угодно. Вот только в глаза смотреть не надо.  И поэтому он закрывает верхнюю часть лица тыльной стороной ладони. Так проще снова поддаться желанию, вытеснить все остальное и просто позволять трахать себя так, как ему вздумается. Но перед глазами предательски проносятся картины, которые он предпочел бы выкинуть из памяти. Отчаянье в когда-то теплых глазах цвета карамели и встречный непроницаемый холод, говорящий, что путь в сердце закрыт отныне и навсегда. Слова излишни, но он произносит, плюется каждым перед тем, как уйти: "ты для меня ничего не значишь".
Брюнет пропускает мгновение, когда свободная рука тянется к чужому лицу, интуитивно, желая согреться, почувствовать мягкими подушечками пальцев грубоватую для них кожу. И, поняв это, Кьеширо дрожит, он жмурится, почти вжимая руку в собственное лицо. Он так слаб. Сверху опускается разгоряченное тело, придавливая и накрывая теплом. В такие моменты хотелось просто обнять, хоть на пару секунд забыть о прошедших годах, о событиях и обстоятельствах. Потому что ему больше не было холодно, не было одиноко. Но стоит только убрать ладонь от лица и протянуть оледеневшие пальцы к чужой спине, как его отпускают, садясь.
И фраза повторяется, разбивая на тысячи осколков мнимое счастье, которое имело наглость появиться при поцелуе. Губы еще горят, и Укитаке прикусывает нижнюю, стараясь сжать зубы как можно сильнее. Он не сможет сказать то, что мучило его столько лет. Не сможет. И хочется отмотать время назад, забрать вопрос обратно и постараться забыть обо всех глупостях, оставшихся за дверью. Но это невозможно. И он отворачивается, снова закрывая лицо рукой. - Заботишься о моей спине? Какая тебе вообще разница, - почти вскрик. Невозможность справиться с собственными эмоциями, дрожащие колени и действительно болящая спина. А еще осознание того, как он жалок. Хотелось уползти, сбежать, покинуть это место. Но он ведь не мог. Поэтому, встав с горем пополам, он тут же направился к плотно зашторенному небольшому окну. Ноги предательски подкашивались, а руки совсем не слушались, отказываясь доставать сигарету из пачки. Его буквально трясло, еще чуть-чуть и брюнет готов был упасть на пол. По внутренней стороне бедра текла прозрачная жидкость, создавая неприятные ощущения и заметно охлаждая кожу. Но стоило пару раз затянуться, открывая окно и выпуская дым вместе со спертым воздухом, наполненным смесью пота, феромонов и углекислого газа. - О жене тоже так заботишься? Не трахаешь ее на диване, наверное. Молодец.

+1

5

- Ну почему бы не устроиться удобнее, за деньги это легко... Я люблю уют.
Даичи с треском, отдавшемся где-то в мозгу, разгрыз конфету и от крика закатил глаза. Крика ему хватало и дома - в два женских голоса, один другого громче. И всем что-то не нравится, и всем-то он не угодил. Хотя чаще он просто говорил правду. А ведь на правду обижаться - последнее дело. Остохренел ему этот крик. С Укитаке он пытался хоть немного отдохнуть, и ему совсем не нравилось то, что этот самый Укитаке временами пытался испортить ночь. Да, иногда Даичи сам давал промашку, но ведь он старался держать себя в руках. В отличии от некоторых. Вот и сейчас щинигами напрягся: "Черта с два ты мне истерики будешь закатывать". Блондин глотает сладкую крошку и отодвигает ноги, чтобы Кьеширо было удобнее встать. Прежде, когда-то давно, он бы погладил чужое дрожащее колено и обнял бы мужчину, которому, очевидно, нужна была хотя бы поддержка, если не серьезная помощь. Но он думал о том, что тишина ему нравилась больше, чем дурацкие выяснения обреченных отношений, а медик на самом деле просто валял дурака. Так, капризничал немного. А еще Даи думал, что сигареты - старомодная забава. Каждая пачка - антиквариат. Он смотрел на тело, сгорбленное и сбегающее к окну, будто в это окно и выйдет. И больше всего в этой фигуре его интересовало то, что пачка была почти пустой, а из окна даже до его собственного тела доходил холод. И как Кьеширо их еще мог достать, сигареты, - их ведь почти запретили выпускать уже сорок лет назад.
Не подумайте, сигаретки Сасакибе волновали гораздо меньше, чем сексуальный партнер. От одной мысли о Кье, идиоте, литературно выражаясь, ныло сердце. Но он ни за что не признался бы в этом. Пусть парень понервничает, пусть остынет. Сасакибе счел нужным только предупредить, почесывая плечо:
- Слышишь, большой мальчик. Закрой окно. У тебя будет приступ. Если я принесу тебя посреди ночи в четвертый отряд, ситуация будет неоднозначной.
Конечно, его раздражение чувствовалось. Любой бы, кроме Кье, не стал бы продолжать.
- Молодец. У нас нет диванов. Если бы ты согласился зайти, ты бы знал. Я же звал тебя в гости. - Ведь пару раз, пока ему не надоело, блондин правда звал. Почти всегда тогда же, когда жалобно бормотал о своих чувствах. Потом он, правда, чувствовал сам, насколько был жалок. - Большая удобная кровать. Возможно, тебе бы повезло на ней полежать. - И спина бы потом не болела. Потому что его деловая, всегда собранная и энергичная жена любила возить дочку к дедушке с бабушкой, оставаясь там на неделю-две. Девочке полезен свежий воздух и смена обстановки. Итог: пустой дом. Без всяких лишних глаз. И деньги тратить не надо. И мысль о том, что запах Укитаке может на чем-то остаться, заводит. Хотя, скорее всего, Даичи не пустил бы какого-то мужчину в свою кровать. Никого не пустил бы. Чтобы потом не вспоминать об этом, засыпая.
- Иди ко мне? - Сасакибе терпеливо прождал с минуту, щелкая костяшками пальцев. Его ноги отбивали такт на полу пятками, пока он, в позе офисной красотки, смотрел и ждал. Смотрел и ждал... - ...Ну и нахуй твое настроение.
Со вздохом мужчина встал, начиная одеваться. Новомодная одежда, положенная всем порядочным мужьям, которые не хотят позорить своих жен ("ты что, хочешь меня опозорить? я так с тобой не выйду из дома!"). Пояс, на котором в будние дни висит меч. Усталый зевок.
- Ладно, бывай. Разбирайся со своей головой. - Даи качается на носках, разглядывая себя в стекло окна. Язык кажется парализованным в такой момент. - У меня самого проблемы. Да и тебе бы... В общем, нужно кое-что наладить в жизни. Я думаю, нам лучше какое-то время не видеться.
Учитывая то, что они и так видятся редко, это "какое-то время", скорее всего, означает "не видеться больше никогда". Но Даичи не хочет об этом думать. Он знает только то, что его семья ему все-таки дорога (зря он что ли столько к ней привыкал, зря столько своих сил вложил), и он не может позволить ей распасться. Он знает и то, что состояние Укитаке его угнетает: он хочет, чтобы брюнет отвык от него и стал счастлив. Без всяких там истерик.
"Да просто мне надоело." Так бы он объяснил это Кьеширо, если бы тот спросил. Сказав то, что сам когда-то слышал. Правда в том, что шинигами боится ошибиться в ближайшем будущем, сделать неправильный выбор и стать еще жальче: снова просить и утешать. Разрываться между домом и этой комнаткой, чувствовать вину, представлять рядом с собой кого-то третьего. Баста.
Он выходит за дверь и закрывает ту за собой, передергивая плечами от холода и неприятного ощущения пустоты. Он думает:
Ничего, пара лет перерыва нам не повредят.

+1

6

Как я до этого докатился? Мысль, которая посещала его в последнее время подозрительно часто. Но обо всем по порядку. Сначала он докатился до развода. Лет шесть прошло с последней встречи, с последнего "нам лучше", да, он предполагал, что "некоторое время" затянется, но не был готов встретиться с последствиями лицом к лицу. Раздражительность, закрепившееся в сознании чувство вины и так удачно находящаяся под рукой жена. Конечно, лучше было бы прекратить все сразу. Точнее, лучше было бы вообще не начинать. Но опомнился он только через каких-то четырнадцать лет брака, когда в один момент проснулся в одиночестве. Нет, она от него не ушла. Милая, добрая и такая терпеливая женщина, она старалась как могла, поддерживала, сносила все психи и беспричинные скандалы. В конце концов, чтобы лишний раз не нервировать, переехала в другую комнату. Наверное, это был первый раз, когда они действительно поговорили "по душам". Первый и последний. Потому что такой прекрасный человек просто не заслуживал такого отношения. Смешно, что осознание этого пришло к 130 годам. Еще смешнее, что к этому времени он уже успел наломать столько дров, что вовек не разгрести. Затем он почти докатился до алкоголизма. Банальный исход событий. Когда вокруг тебя пустота, когда она пропитывает тебя насквозь, вытесняет все, ты не хочешь больше оставаться в этой реальности. И когда ты слаб, выход бывает только один - побег. Можно было, конечно, найти наркотики. Учитывая его положение, свободный доступ к разным веществам, болезненность. Но остатки здравого смысла как бы тонко намекали, что это будет финалом его плохой истории. Поэтому был выбран более дешевый способ - алкоголь. Дом пуст, тратиться на еду, одежду или аренду не было нужно, выводить кого-то в свет тоже, поэтому можно было обставиться ящиками привезенного из Руконгая алкоголя. Пожалуй, он даже слишком любил эту часть общества душ. Там можно было достать все что угодно, все там имело определенную цену. И мало кого волновало что-то кроме денег и твоего положения, да, шинигами там просто не могли отказать. И если Сейретей стремился хоть как-то соответствовать времени, следовать за модой, развиваться и оснащать своих жителей передовыми вещами. То Руконгай дальше двадцатого района даже не помышлял о чем-то подобном. Поэтому при наличии права на свободное перемещение между этими двумя частями одного целого, можно было неплохо разжиться. Раритетный среди шинигами и аристократии табак? Почему бы и нет. Курительные смеси, алкоголь низкого качества, только отвали немного больше денег и подставляй руки. Пожалуй, это был самый счастливый промежуток в жизни Укитаке. Пока раз за разом наедине с бутылкой не стала всплывать одна и та же картина. Правда, виделась она будто со стороны. Фильм, в замедленной съемке с полным эффектом присутствия. Тело у окна выглядит так жалко, так отвратительно, что отлично сочетается с не слишком чистой обстановкой. Если присмотреться, то заметно, как вздрагивают плечи от каждой реплики. Лицо блондина в таких картинах всегда размыто, а слова его будто бы звучат со всех сторон, то затихая, то становясь громче. И только один момент он всегда видел до тошноты четко. То как вместе с закрытием двери это самое тело у окна сползает на пол и бормочет про старые добрые времена. Конечно, лет сто назад никто бы не удивился, притащи Сасакибе задыхающегося друга посреди ночи в четвертый отряд. Никто бы и слова не сказал. Потому что они были друзьями. Смешное слово в смешной ситуации. Лучшие друзья. Они. Да никогда они друзьями, блять, не были. И летит полупустая бутылка в ближайшую стену, разбиваясь совсем как ее временный хозяин. И так каждый раз, пока сердобольная сестрица, начав серьезно переживать за состояние брата, не устроила разбор полетов. И вот он стоит перед зеркалом, дрожащими пальцами касаясь серой кожи, ведя вниз к щетине. И хочется разбить чертово стекло. Потому что оно показывает реальность. Ту, от которой он хотел сбежать. Проклятую правду жизни, где он уже не красавец, а алкоголик. Непростительно исхудавший, серый, помятый, с торчащими волосами и севшим зрением. И выглядит он однозначно намного старше. А прошло ведь каких-то десять лет. Глупости по меркам шинигами, целая вечность по ощущениям самого Кьеширо. "Как я до этого докатился" и долгие годы реабилитации. Порой могло даже показаться, что все наладилось. Что все даже лучше, чем раньше, до всего произошедшего. У него отличные племянники, с которыми он проводит выходные, давая сестре с мужем отдохнуть. Он отлично ведет хозяйство, и даже его холостяцкое жилище выглядит совсем не холостяцким. Когда младший, малыш, тянет за отросшие черные пряди, привлекая к себе внимание, становится даже немного обидно, что он упустил свой шанс завести такого же. Возможно, это бы его спасло. Возможно, отрезвило бы гораздо раньше, удерживая от всей той грязи, на грани которой он находился столько раз. Он ведь мог стать примерным отцом, строить из себя строгого учителя, а на самом деле вспомнить собственное детство, забирать детей на прогулку, играть с ними в саду, катать на плечах и искренне смеяться. Потом советовать книги и помогать с тренировками. Наверное, он бы мог построить по-настоящему счастливую семью, в которой бы царили мир и любовь. Но шанс упущен, жизнь разрушена, а он закоренелый холостяк, потому что все эти милые дамочки, которые готовы раскрыть перед ним сердце и задрать юбку проваливают экзамен на одном и том же месте. Они-не-Даичи. Однако все это осталось где-то в прошлом. В болезненном и темном прошлом, напоминающем о себе парой совместных фотографий и кошмарами. И когда он ведет племянников в парк, слушая радостные рассказы о том, какую они вчера здоровенную лягушку поймали, ни один мускул на лице не дергается, когда стальной взгляд случайно замечает знакомые черты. Пережиток прошлого. Давно уже стоило провести черту. Потому что иначе он просто не сможет двигаться дальше. Но до странности хочется кричать, снова, как раньше, залепить пощечину, пустить слезу и в красках рассказать, что он пережил по вине ублюдка. "Ты сам этого хотел". Тихий вздох, и он снова полностью поглощен рассказом ребятишек. Он счастлив, и он совсем не одинок. У него есть семья, есть друзья-коллеги. В конце концов, у него есть привезенные почти контрабандой сигареты и отличное саке для особенно тяжелых моментов. И больше ничего не нужно.
"И как я все-таки до этого докатился? Где я облажался, мать вашу?!"
Он выглядит чужим на этом празднике жизни, потому что волосы по плечи собраны в хвост, потому что в старых джинсах, потому что из-под рубашки выглядывает не менее древняя футболка, потому что почти всем нет и сорока, а ему гребанных сто сорок семь. Поэтому он старается держаться в стороне от веселья, периодически кисло улыбаясь и потягивая какой-то коктейль через трубочку. Ему знаком этот дом, заочно, конечно, но увидев его, Кьеширо бы честно предпочел оставаться в своей холостяцкой конуре и до последнего биться за право не выходить за ее пределы.
Когда это началось? Наверное, лет пятнадцать назад. Но "счастливому" стечению обстоятельств его снова отправили в академию, временно, конечно, нужно было замещать врача, пока не найдется новый из молодых офицеров или рядовых. И в это время постоянно, да что там, каждый божий день, попадала девчонка с травмами различной степени тяжести. Он как раз тогда пил и всем своим видом отпугивал любые поползновения, но эта девчонка с упертостью барана таранила глухие стены, пытаясь разговорить мрачного медика. И порой у нее даже получалось. А потом его перевели обратно в отряд. И вот, два года назад, в его смену попадает к ним пациент с переломом. Казалось бы, мелочи. Но так как дело было ночью, пришлось самому копаться. И каково же было удивление, нет, каков был шок, когда "пациент" радостно завопил что-то вроде "Ой, это вы! А вы меня помните?!". Хотелось провалиться и оказаться где-нибудь в канализации. Но он ответил, что не помнил. Пожалуй, в этом и была главная ошибка. Девушка слишком активно стала напоминать и вообще приклеилась как банный лист. Вы ровесник моего отца? Ну и что. Вы бывший алкоголик? Это же в прошлом. Вы были женаты? Ну так развелись. Пойти против этого энтузиазма было просто невозможно. Особенно при том, что девушка была буквальной копией своего отца. Те же пшеничные волосы, те же карие глаза, и тот же бойкий характер. Ей было почти тридцать, а вела себя словно ребенок. Так же по-детски обижалась, прощала и искренне верила. Да, и фамилия у нее была та же - Сасакибе. Вот она шутка судьбы.
Он и сам не заметил, как эта "девочка" стала бесцеремонно появляться на пороге, наводить порядок в его "противном и мрачном" жилище. Затем и вовсе выбила себе отдельный ключ путем обид и слез, чтобы иметь возможность приходить и следить за всем, пока его нет. Да что там, он даже собаку завел. От чего был совершенно не в восторге. Зато в восторге была маленькая звездочка, которая потревожила края старой раны, тут же закрывая ее, залечивая так легко и непринужденно, что оставалось только восхищаться. Он и слова не мог сказать поперек, периодически ловя себя на мысли, что ему это нравится. Это как начать жизнь заново. Еще один шанс на исправление ошибок.
И вот он сидит во дворе, куда доносятся отзвуки музыки и гама (боги, откуда у нее столько друзей), когда заявляется сама виновница торжества. Тридцатый день рождения, юбилей и пышный праздник. С родителями она уже отметила, поэтому их быть не должно.
- Киоко, ты уверена, что твоего отца сегодня не будет? - На всякий случай переспрашивает, ставя бокал на небольшой столик возле кресла и протягивая руки к своей звездочке. А звездочка гримасничает, но все же падает на колени к такому старомодному, плохо одетому "господину Доктору", как она его в шутку называла. И даже позволяет себя обнять, пока размышляет о том, что "старичкам" бы здесь было неуютно, фырчит в ответ на напоминание, что он такой же "старичок". Как же он только докатился до такого.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (24-07-2014 13:46:28)

+1

7

А если вы спросите Даичи, он вам ответит, что у него все хорошо. И совсем не соврет. Конечно, прошедшие двадцать лет не могли на нем не сказаться. Теперь он ответит спокойно. И даже не вспомнит, что когда-то задумался бы над ответом, выбирая: соврать, или пожаловаться.
Последние три года на его плечах ездит сын, которого он любит. Трясет золотой гривой, никак не научится чисто выговаривать некоторые согласные, хотя пора бы уже. А последние десять лет умница дочь, которую он обожает, и которая слишком добра с людьми и слишком похоже на него самого смеется, клюет родителей в щеку и упархивает до выходных, махнув узкой рукой. Сам Даи доволен своей жизнью и своей семьей. Он доволен своей работой и друзьями. И даже шрамом на виске доволен. Стоило только избавиться от груза, который давил на него всю жизнь, и его дела наладились. Ему даже перестали сниться кошмары, в которых Кье был тонущим кораблем и утягивал его, умеющего плавать, под воду.
Его любили. Он любил. А если вы спросите Даичи, как он к этому пришел, он ответит, что легко. Хотя, если поймать удачный момент, вы услышите, как он скрипнет зубами. Первые несколько лет очень хотелось зайти в четвертый отряд, но каждый раз что-то мешало. Наверное, Сасакибе понимал: пока у него было время для отдыха и пока в тех странных отношениях был перерыв, он чувствовал себя в безопасности. Он жил одной жизнью, а не двумя. Не думал о чужих проблемах, не играл в прятки. Затягивал паузу, как мог. Страдая от одиночества, и, в то же время, наслаждаясь им. И постепенно он понял, что чувство этой безопасности, безопасности от чужих проблем и эмоций, ему нравилось - он вздохнул свободно. Даже записки не чиркнул о том, что больше они не увидятся. Было бы глупо напоминать о себе для того, чтобы поставить точку. Может быть, следовало помочь бедному Укитаке, который, говорят, любил бутылки больше, чем людей? Может быть.
У каждого должна быть своя жизнь. Счастливая, или не очень.
У Даичи вот была счастливая.
На праздник дочери Сасакибе ни за что не пришел бы без приглашения, если бы дома не были оставлены документы. Выглядел он не старше друзей Киоко, так что те, кто не знал его, даже соглашались с ним выпить. Так, немножко. Объявив о том, что "случайно нашел ключ от какого-то погреба", блондин умыл руки из дома, делая вид, что это не он спаивает молодежь.
Он не мог не поздороваться с дочерью, идя по следу ее духовной силы. Она же была его сокровищем. Его первым ребенком, воспитанным методом проб и ошибок, пряника без кнута. Стоило сейчас хотя бы проверить, стоит ли та еще на ногах. Мужчина ловко миновал всех ее знакомых, пробираясь через дом во двор. Ухмыляясь и предвкушая звонкое "Папа, ну что ты, не можешь меня не контролировать?!". На самом деле, она была понимающей девочкой. У них были неплохие отношения, хотелось надеяться. По крайней мере, родителю казалось, что его чадо - не самое непослушное на свете.
Он бы сразу ушел, честное слово. Только посмеялся бы немного, потрепал бы свою взрослую и красивую женщину по волосам, отпустил бы парочку комплиментов и спросил бы разрешения унести бутылочку старого вина с собой. Но тут он заметил Кьеширо. Вернее, сначала он того почувствовал, сразу же ускоряя шаг. Неприятно качнулась земля под ногами: такого ведь никому не пожелаешь. Пришел к Киоко, а увидел, как этот мерзкий тип обнимает ее, сидящую у него на коленях.
Первым делом Даичи стащил дочь с кресла, разумеется. Довольно спокойно, между прочим: не применяя лишней силы, просто взяв ту под локоть и дернув, будто она споткнулась и рухнула на незнакомого человека.
- Тихо. - Удивленно встретив гневный отпор, блондин отпустил локоть. Пока что, не успев оправиться от шока и не накрутив себя, он еще не собирался ругаться, но его все равно малость потряхивало, когда он обратился к Укитаке. - Что ты здесь забыл? не помню, чтобы приглашал тебя.
Но ведь Сасакибе не дурак. Он уже видел, ЧТО здесь забыл медик. Его голос все-таки постепенно становился все громче. (Никто ведь не обещал, что он перестал злиться, верно? Да, он стал спокойнее. Потому что рядом не было того самого Укитаке.)
- Проваливай. Немедленно. И больше ты к ней не подойдешь. - Поморщившись от крика девушки, которая что-то вещала ему на ухо, сдерживаемая преграждающей путь рукой, блондин мотнул головой. - Это месть? Ты...
"Ублюдок", - хотел сказать он. Не сказал, пожалел именинницу. Но именно это он имел ввиду, заслоняя Киоко своей спиной. Та продолжала говорить и даже, кажется, стукнула по твердой спине ладонью. Но Даичи был серьезен. - Пошевеливайся!

+1

8

Не зря спрашивал, знал ведь, что хорошим ничем не закончится. И вырывается тихий вздох, когда становится ощутима чужая рейацу. А чего ты хотел, спрашивается. Подпуская к себе его дочь, позволяя себе какие-то чувства, появляясь в его доме. Это должно было случиться рано или поздно. Поэтому когда послышались шаги, он изо всех сил делал вид, что ничего не происходит. И можно даже коснуться губами ее плеча, позволяя себе поймать чужой взгляд, там, за спиной. Такой эмоциональный, боже, кто бы знал. И брюнет даже слабо улыбается, убирая руки с талии девушки как раз перед тем, как ее бесцеремонно забрали. Удивительно, но отчасти его даже забавляла сложившаяся ситуация. Конечно, что-то внутри уже собиралось противно заныть, но вовремя было удушено. Сколько там лет прошло, больше ста, верно. Но злятся всегда одинаково, стоит только показаться тому, кто сможет вывести из себя.
- О-о, Сасакибе-сан, какая неожиданность, прошу прощения, - Укитаке нарочито тянул слова, произнося каждое почти нараспев своим хрипловатым голосом. Главное - оставаться спокойным. Книга их жизни уже давно закончена и даже успела покрыться толстым слоем пыли. Он здесь совершенно не затем, чтобы пытаться что-то исправить. Но там, внутри, сидит парень, почти мальчик. Он скулит, обхватывает тощими руками колени, кусает пальцы. Призрачный след эмоций, что уже давно перегорели, забыты и стерты отовсюду. Но призрак покоя не дает, он просит, хнычет. Даже при всем желании, эта встреча не могла закончиться хорошо, так почему бы не воспользоваться шансом. - Меня пригласила Киоко, знаете, мы уже два года встречаемся... Милая, не могла бы ты оставить нас с твоим отцом ненадолго? Пожалуйста. - Кажется, эта самая милейшая девушка не собиралась оставлять борьбу против узурпатора в лице собственного отца. Конечно, предпочтительнее было бы поговорить с глазу на глаз, а то кто знает, что уязвленное самолюбие блондина может выдать. Укитаке даже соизволил встать с кресла, он был совершенно спокоен в отличие от семейства перед ним, пожалуй, годы действительно сделали свое дело. У кого-то осталась только злость, а у кого-то налет печали, который не убрать. Он было хотел потянуться к девушке, чтобы хоть как-то успокоить, но живой щит в виде широкой груди тонко намекал, что ему нечего даже пытаться. Что ж.
- Мне не за что вам мстить. Что было, то прошло. Знаете, у вас действительно потрясающая дочь. - Эта "потрясающая дочь" слишком шумела и ничего толком не делала. У нее не было шансов убедить отца или преодолеть стену, подобно которой он разделял ее с Укитаке. Но можно ведь было и просто помолчать. Но он не рискнул сказать что-либо подобное. Точнее, у него язык не поворачивался сказать хоть что-то мало-мальски грубое по отношению к девушке. Только тихие советы или просьбы, не больше. А к нему тут вот так. Да он твою дочь на руках носил, в прямом и переносном смысле, а ты выгоняешь. Не надо так. - Сасакибе-сан, держите себя в руках, а то раздавите еще именинницу, - Он даже покачал головой, имея в виду полыхающую рейацу. Он с легкостью выдерживал все эти наплывы, а вот насчет Киоко даже немного волновался. Слишком уж она притихла за спиной. Воспользовавшись тишиной, брюнет как-то слишком ловко для размеренного и спокойного мужчины, которого из себя строил, подался вперед, кладя руку на плечо "тестя". - Я всего лишь хочу сделать вашу дочь счастливой, - затем, подаваясь еще ближе, шептал на ухо, во избежание утечки лишней информации, - Ну же, Даичи, дай мне побыть счастливым хоть раз.

+1

9

- "Милая?..." - Даичи стремительно терял выдержку. Шрам на его виске мигом стал алым от прилившей к голове крови, хотя в остальном его лицо напоминало маску мертвеца. Немного перекошенную предсмертными судорогами, но все-таки мало что выражающую. Только глаза, глаза его были действительно страшными. И теперь он не кричал: наоборот понижал голос, делая шаг вперед к медику. Ему не надо было угрожать и кидаться словами о том, что в следующую же секунду он оторвет брюнету яйца: по его напрягшейся, как пружина, фигуре, это и без всяких угроз было ясно. - Знаю, и моя потрясающая дочь точно не для тебя. Да тихо!
Мужчину дернуло назад, потому что вопли в ухо из-за спины злили еще сильнее, и он обхватил рукой плечи дочери, удерживая на месте и пытаясь вразумить: - Иди в дом. Да успокойся ты. Успо... - Он схватил девушку за ладонь, собиравшуюся отодвинуть его с дороги. Его рейацу действительно, наверное, давила слишком сильно. Но, отмечая то, как Киоко медленно закрывает уши ладонями, сжимая голову, и беззвучно открывает рот, забыв слова, Даичи чувствовал облегчение. И он не собирался ослаблять это давление и давать девочке силы и возможности для продолжения истерики, только немного загнав обратно в тело часть силы. Так ему было удобнее объясняться с Кье: Киоко физически не могла натворить глупостей. Не могла вставлять свои комментарии, возражения и порывы объясняться. Вещи бы она тоже не собрала, не увела бы за собой своего ветхого парня и сама не ушла бы, поставив точку своей непокорностью. Хотя она и пыталась все это сделать, обладая отцовским упрямством. Да и талантом, пожалуй, тоже. Но просто пошатывалась и смотрела удивленными глазами на отца: доброго папочку, любого ее друга или парня встречавшего с улыбкой, чаем и искренними, дружелюбными, насмешливыми расспросами.
- Знаю я, как ты делаешь людей "счастливыми". - Едко бросил блондин, в следующую секунду отталкивая медика, когда тот подался к нему. Недостаточно оттолкнуть: шинигами сам отшатнулся, на секунду теряя свою трупную маску. И руку поднимая на уровень лица: не ударить, а отмахнуться и закрыться. - Хоть раз? А когда кто-то был счастлив кроме тебя?
Обида. Детская, глупая, уже не нужная и не волнующая. Так, к слову пришлась. Обида на Укитаке, который позволял себя любить, ничего не отдавая. На неверного, закрытого, трусливого. И там, где нужно было быть хоть раз откровенным, слабого.
Его затрясло. Это уже невозможно был прикрыть сверху никаким спокойствием: его спокойствие раскололось и пошло к чертям. А тут еще и чудовище, именовавшее себя его дочерью, все-таки мяукнуло о том, что любит медика и не понимает, откуда такая неприязнь.
- Он мой ровесник.
- Я знаю!
- Он был женат.
- Я знаю!
- Он был алкоголиком!
- Это в прошлом, ты тоже пил!
- Он использует людей.
- Откуда тебе знать?!
- И если бы он не бросил меня, наигравшись, тебя бы не было. Поверь, я знаю его достаточно близко. Ты знаешь, что такое колодец? У него в заднице ведро со свистом пролетит.
Даичи мог бы убить Киоко на месте тяжелым взглядом, встречая точно такой же взгляд и держась за щеку, по которой ему только что залепили пощечину. Да, слишком она была похожа на него: готовясь пустить слезы, шмыгая носом и шепча "Ты идиот?!", она тем не менее уже дала волю своим чувствам. Это была ее первая реакция. Видимо, у всех Сасакибе руки успевали вперед здравого разума. Надо же, а такая милая девочка. Неужели ей так сильно надоело жить с семьей, и она готова была так защищать первого встречного-поперечного парня, пусть и проведшего с ней пару лет. Понятно, если бы он был ее последним шансом. Но ведь все было наоборот.
Блондин развел руками, усмехаясь:
- В мире много кто заслуживает жалости, дорогая. Есть и те, кто не выкинут тебя через пять лет, выздоровев от скуки. - Его слова будто отрубались весомыми паузами серьезного голоса: - Найди. Себе. Другого. Убогого.
Убогий. Убогий, мерзкий, подлый. Именно это говорили его глаза, когда он повернулся к медику. За его спиной угадывались рыдания и "Видеть тебя не хочу!", сказанное, между прочем, не парню, а отцу. "Видеть вас обоих не хочу! Ты врешь! А ты... это что, правда?! Но как ты мог? А мама?! Бросил? Что за хрень... бред... козел... я...". И все в таком духе, заглушаемое плачем и грохотом двери, дальше которой девичье тело не убежало, сраженное чужой духовной силой и эмоциями.
- Я провожу тебя. - Даичи взял Кьеширо под локоть, направляясь по дорожке к выходу. До выхода было слишком далеко и слишком много времени на общение: каждый шаг - мучение. Его лицо снова было мертвым. Убитым, вернее. И убийцу он крепко держал, не отпуская от себя. - Если она будет упорствовать, я все равно не позволю ей быть с тобой. - Ведь вряд ли она поверила. - А если у меня не выйдет и она потом будет упорствовать, прошу, просто выгони ее сразу. Через десять лет будет хуже. Не порти девочке жизнь. Когда я говорил тебе, что тебе надо найти свое счастье, я не имел в виду, что нужно забрать мое. Ты сломал мне уже однажды жизнь на добрую сотню лет. Я не хочу жертвовать еще и дочерью ради твоего удовольствия. Нет, - Это было сказано на вздох Укитаке, пытавшегося то ли что-то изобразить, то ли ответить. "Нет" значило "Я все равно не буду тебя слушать". - Просто заткнись и проваливай. И не приходи сюда больше. Я поставлю барьер, который тебя зажарит в случае визита.

+2

10

Когда был кто-то счастлив кроме меня? Например, ты. Хотелось высказаться, встретить отпором поток обвинений в свою сторону, но в нужный момент брюнет обнаружил, что не может ничего вспомнить. Ни хорошего, ни плохого. Пустота зияла на том месте, где еще не так давно был склад воспоминаний. Рассортированные картинки, счастливые и не очень. Этот "архив" был заперт давным-давно в надежде, что когда-нибудь исчезнет сам по себе. Но когда он действительно исчез, уступив место стопке воспоминаний с юной Киоко, мужчину практически охватила паника. Все что он мог - упереться рукой в подлокотник кресла, исподлобья следя за семейной ссорой. Слова были лишними, особенно его. На девушку еще можно было хоть как-то повлиять, но вот отец ее был непреклонен. Как еще не убил на месте.
- И если бы он не бросил меня, наигравшись, - Да действительно, подумай сам. Если бы тебя не бросили тогда, ты бы продолжал вариться в этом дерьме, именуемом отношениями. Без детей, без официального статуса, без нежности. Кьеширо криво усмехнулся, прикрывая глаза и чуть склоняя голову. Что-то действительно не меняется. Поэтому он никогда не хотел оказаться по разные стороны с Даичи. Это могло быть действительно опасно. -... У него в заднице ведро со свистом пролетит.
Здрасьте, приехали. Ну охереть теперь. Спокойствия медика хватало ровно до того момента, когда упомянули его зад. Он делал грязные вещи, ужасные и отвратительные для обычных обывателей. Он вел себя не лучше. Но что-что, а задница его всегда была доступна только одному шинигами. И то доступ этот прекратился больше двадцати лет назад. - Ах ты ублюдок. - Хриплый смех, что был не просто неуместен в этой ситуации, но и совершенно не подходил пустому взгляду, которым Укитаке упирался в чужое лицо. Ублюдок, точно. Ты же счастлив, у тебя все хорошо. Так в чем твоя проблема-то, блять.
Взбешен настолько, что не постеснялся выругаться перед "звездочкой". Он даже было хотел со всей пролетарской ненавистью влепить смачный такой удар по отвратительному лицу, но девушка опередила, одарив отца пощечиной. И этого хватило, чтобы взять себя в руки, сделать пару вздохов, да попытаться вернуть красному от гнева лицу былую бледность. - Киоко, успокойся. Я все тебе объясню. Киоко, прошу тебя, только успокойся, - умоляющий тон, он даже уже было рванул за несчастной, чтобы хоть как-то успокоить, но был пойман за локоть. Да и что можно было объяснить девушке, отец которой весьма недвусмысленно заявил, что ебал ее парня. Очень трогательно. Надо было ему самому сказать. Но разве он мог? Разве смел разрушить представления девочки о ее крепкой и счастливой семье? "Привет, я спал с твои папой последнюю сотню лет, и после секса он шел и покупал тебе мороженое". Ему хотелось тут же разорвать подлеца, искромсать на лоскуты. Только вот беда, что может медик против кидошника? При том, что мечей не было у обоих, второй однозначно выигрывал. И это если не брать физическую силу в расчет. Но гневу это совершенно не мешало.
Попытка вырваться, вторая. Он ведь действительно был слабее. Отряды, в которых не было никакой нужды в физической силы. Но даже при этом он оставался тощим и хилым. При всем желании его с легкостью можно было сломать. Хотя сломан-то он был уже давно.
- Хах, и ты, мразь, смеешь меня о чем-то просить? Ты серьезно? Наговорил дочери всякого дерьма, устроил показательное выступление, придавил ее силой, хочешь установить барьеры. И после этого ты считаешь правильным просить у меня что-то подобное?! - Отчаянье, гнев и обида на весь мир. Ну точно проснулся тот самый мальчик. Несчастный, одинокий. Который хочет быть нужным, хочет видеть свет посреди непроглядной тьмы. И этот свет у него так просто забирают. Так мало того, еще и просят помочь в этом. - Бросили его, жизнь сломали. Ты посмотри на свою жизнь. Разве ты несчастлив?! - Воспользовавшись моментом, он все-таки вырвал свой локоть из чужих рук, не рассчитав силы и едва ли не отправляясь в короткий полет навстречу горизонтальному положению. Он кричал, он то сжимал, то разжимал кулаки, он был на грани истерики, держась на расстоянии от блондина и на полном серьезе готовясь ударить его, если вдруг тот предпримет хоть какие-то действия. - У тебя есть прекрасная жена, двое детей, дом. Разве ты, блять, не счастлив?! Все, о чем ты мечтал. Страдалец. Посмотрите на него, наигрались с ним и бросили. А ты хоть раз допустил мысль, что это ради тебя было сделано? Чтобы у тебя была нормальная жена, дети. Чтобы прятаться больше не приходилось. Так какого хуя ты меня добиваешь сейчас?! - Перегнул палку. Однозначно. Колени дрожали, грозясь подкоситься в самый ненужный момент, да и всего его трясло как при лихорадке. Безумно тошнило, а в висках отбивал такт ускорившийся пульс. Ни дать ни взять, сейчас в обморок грохнется. Но даже в таком состоянии он попытался ударить обидчика. Именно попытался, потому что промахнулся, тут же сжимая свое же запястье левой рукой. Он ведь так хотел быть спокойным. Держаться до последнего. И, если понадобится, наоборот вывести из себя Сасакибе, заставить того показать себя с плохой стороны, а самому выглядеть бедной и несчастной жертвой. Так какого же хрена он творил, задыхаясь в истерике, не в силах смотреть в чужие глаза. Слишком ужасающим было последнее выражение, пойманное в них. - Я нашел свет... Она могла бы помочь... Почему же... Почему ты... Отпусти...

+1

11

- Оставь меня в покое! Исчезни уже! – Заорал в ответ Даичи на все упреки и оскорбления. Он держался, он не собирался никого бить, он собирался остаться спокойным. Ну как, спокойным – трезвым, без сорванной от ярости башни. Он ведь и ненависти к мужчине не испытывал до сегодняшнего дня. За все, что сделали с ним – не испытывал. Но любую связь с его дочерью простить медику не мог. Он думал, что избавился от того, и что больше никто от этих старых отношений не будет страдать и мучиться. И он даже был бы не против втолковать это брюнету, если бы тот его хоть немного слушал. Но нет, истерика, дрожащие колени, жалкая попытка ударить... Шинигами с удивлением смотрел на мужчину. Не то чтобы он ожидал достойного поведения. Но мерзость, хлеставшая через край медика, все равно вызывал неприязнь. Подумать только, когда-то он звал его семпаем. Полагался на него. Ужасные были времена.
- Все? – Сасакибе не испытывал жалости, уточняя, можно ли ему вставить слово в поток соплей и переживаний. Блондин развел руками, показывая себя во всей красе. – Посмотри на меня. Ты портишь любой «свет». – Он фыркнул. – Сказал красиво. Не думал писать романы для женщин? Они будут рыдать и жалеть тебя вместе с тобой. – Кулаки Даичи сами собой сжимались от эмоций. – Спасибо, если ты считаешь, что я обязан тебе тем, что выкарабкался и сам создал свою семью. И сам ее только что развалил. У тебя была попытка, ты и этого не смог...
Он же знал, как Укитаке относился к жене до того, как скатился к разводу и алкоголизму. Если Даичи привыкал, пытался и что-то строил, то Кье сдался. И даже не пробовал платить жене пониманием или простой благодарностью. И неужели он мог позволить дочери быть поставленной в такое же положение? Как бы не так. Как бы не так. Ни за что.
- Чем ты поклянешься в этот раз? Пойми, мне не жалко ее отдавать, любому, любому другому, кто лучше. Но тебе я не верю. Даже если ты придешь через сотню лет, я не поверю. Ты был обманщиком. И даже если вдруг решил измениться и веришь в то, что сможешь заботиться хоть о ком-то… Даже сейчас ты просишь о жалости. О помощи. Опять сесть на чужую шею? «Я бедный, я несчастный, спасайте меня, у меня нет сил, чтобы самому справиться со своим дерьмом».
Блондин метался по дорожке, расхаживая взад и вперед. Он не смотрел на Кьеширо, потому что иначе бы точно сорвался. – Эта семья – это все было ради нее. Жена? – Он яростно мотнул головой, фыркая. – Чтобы у девочки была мать. И чтобы не начинать все с начала, потому что всегда все будет одно и то же. Все – ради нее. А теперь я дам ей совершить мою ошибку? Я столько в нее…
Всего себя вложил. Она была больше, чем просто первым ребенком. Она была новым смыслом жизни. И отдать Киоко мужчине, который наверняка даже не станет после сегодняшнего вечера за нее бороться? Не придет ни завтра, ни через месяц, ни через год поговорить с остывшим Сасакибе. Не покажет на деле: «Я изменился». Кье ничего не умел сам делать ради отношений, он просто принимал с благосклонностью чужую инициативу.
- Ей нужен защитник, а не головная боль! Или знаешь что… - Даичи резко повернулся к медику, останавливаясь в паре шагов от него и наставляя на него палец. – Иди, забирай ее. Сейчас и ближайшие пару лет, пока не прозреет, ты нужен ей больше, чем семья и эта вечеринка. Иди, лиши ее меня, матери и Катсуро. – Маленького брата, слушающегося только сестру. Маленького золотого мальчика, кричащего радостно по утрам за столом «Кио, хочешь мою вафельку?». – И тогда она будет на твоей совести! – Блондин почти кричал, постепенно повышая голос. Его лицо пошло красными нервными пятнами, а он не успевал говорить, давясь количеством слов. – Полностью на твоей! И не появляйся здесь больше. А когда она придет ко мне в слезах, я скажу лишь, что предупреждал ее, что…
Мужчина закрыл рот рукой и зашелся кашлем, сотрясавшим все тело. Сила кашля не давала ему дышать, но он терпеливо и привычно кашлял, отвернувшись от Кьеширо и пытаясь справиться с эмоциями, которые душили его все сильнее. В такие моменты он всегда старался остаться максимально спокойным, чтобы не запаниковать. Но сейчас успокоиться было невозможно. Слава богу, что приступ прошел быстро. Видимо, Даичи был слишком зол, чтобы тратить время на свои собственные проблемы и давать себе поблажку.
Харкнув в темноту, он несколько секунд пытался отдышаться и незаметно вытереть кровь с руки о темные хакама. В конце концов, вновь вполне владея собой, он хрипло подвел итог:
- …Я просто скажу ей, что предупреждал. И жалеть не буду.
Сасакибе дернул ворот, открывая доступ воздуху и глубоко дыша. И себя: себя он тоже не жалел, обнаружив несколько лет назад симптомы, сильно напоминавшие болезнь семьи Укитаке. «Что за напасть такая», - только горько всплеснула руками Исане, соглашаясь никому не говорить о болезни. «Это же невозможно», - сказала она тогда.
Но Даичи знал, что это было возможно. Сколько раз он, не понимая последствий, использовал тайное (не запрещенное только потому, что давно забытое) кидо, разделявшее боль пополам. Пока Кьеширо метался в лихорадке, захлебывался и стонал, а наутро ничего, совершенно ничего не помнил. Блондин всегда старался облегчить чужие страдания, потому что не знал, что за заклинание нашел в старой книге и чем это для него обернется.
Сколько раз Даичи с ужасом, гладя в темноте темные волосы, думал о том, что их рейацу со временем начинала смешиваться. За годы близости и постоянных столкновений они настолько привыкли к давлению силы друг друга, объединяясь не только физически, что их духовные частицы узнавали одна другую и подстраивались, меняясь. Неужели мог не заметить кидошник, что, согласно тайной информации отряда, души умеют срастаться. Так вечность, обладавшая разумом, награждала тех, кто выбирал друг друга и был честен, не отрицая чувств и находясь рядом год за годом. Но в их случае это была не награда. Это была зараза, не видная глазу и логике не поддающаяся. Неужели он мог не заметить, что силу свою в присутствии брюнета контролирует хуже, потому что в такие моменты она – не совсем его.
Он долго не понимал всего. А потом уже было поздно, оставалось только прекратить все в один прекрасный день, чтобы облегчить свою участь. И за это он на Укитаке не злился, а себя жалеть за глупость не собирался.
Махнув той рукой, что была чистой и не сжатой в кулак в попытках унести с собой тайну, Сасакибе отпихнул от себя медика и тяжелым шагом отправился по дороге к воротам, от ярости даже забыв о существовании шунпо. Непонятно, когда бы он опомнился, но сейчас он на полном серьезе собирался пешком пройти через половину ночного Сейретея, растерянно трогая помятые документы за поясом. Но он не мог уйти. Остановившись в воротах, которые открылись при его приближении, он повернулся к Кье.
- Давай. Либо ты выходишь отсюда со мной и мы расходимся в разные стороны, либо в следующий раз, как увижу, я убью тебя...
Очередной кашель, злобный плевок кровью в сторону, в цветы, и блондин, сжимающий кулаки.
- Ах, бедный и несчастный Кьеширо. Злой Даичи не дает ему развлекаться с молодежью, пить вино и танцевать. Ты… – Светлые волосы мотнулись вместе с головой, - … если ты думаешь, что любовь – для тебя, то можешь пробовать, сколько угодно. Но не в этом доме. Ты ей нравишься, потому что ты не похож на «скучных» ровесников, которые молоды, красивы и не так замкнуты. Которые нормальны. О, вокруг тебя тайна и вековой опыт. О, на тебя так заинтересованно смотрят ее подружки. – Горло болело, умоляя замолчать и дышать спокойнее. Но нет, Даичи продолжал говорить. – Ей нужно кого-то перевоспитывать. Кого-то жалеть, кого-то спасать. - Совсем как когда-то самому блондину. – Но ты – ты спасению не поддаешься. А она заслуживает большего, чем выбиваться из сил в напрасных попытках, пока все ее ровесницы постепенно обзаведутся семьей и станут счастливы.

+2

12

- Оставить тебя?! Да с радостью! Если бы я только мог. - Последнюю фразу от произнес на выдохе, все же находя в себе силы выпрямиться и сложить руки на груди, как будто этот жест защитил бы его от потока слов со стороны блондина. Раз, два. Закрыть глаза, абстрагироваться. Вдох-выдох. Три, четыре. Слова не могут ранить того, кто знает все, что ему скажут. Принять себя таким. Отпустить. Пять, шесть. Выдох-вдох. Обвинительные речи не достигают сознания. Выбиваются лишь отрывки, бессвязные слова, из которых сложно составить цельную картину. Семь, восемь. Удержать внутри, повесить замок на все, что может только навредить. Глубоко дышать, игнорируя хрип в легких. Еще чуть-чуть, нельзя скатываться обратно, он проделал огромную работу над собой. И должен это показать. Потому что иначе... Иначе он останется именно тем, кого так хорошо знал Сасакибе. Девять, десять. Пуль все еще учащен и отдается в висках пульсацией, которая только усугубляет головную боль. Колени все еще подрагивают, а руки и вовсе дрожат. Но он больше не задыхается, его не тошнит, и он не готов валяться в чужих ногах, хватаясь за спасительный круг. И вырывается общая оценка ситуации охрипшим от крика голосом: - Иди ты нахуй.
Но его сиротливый и мечтающий быть грозным посыл потерялся среди бушующих словесных потоков, ничего не замечающего Даичи. И это ему советуют дамские романы писать? А сам-то хорош. "Все для нее". И с матерью ее живу, потому что мама девочке нужна, и братика ей сделал, чтобы было с кем возиться. Столько вложил. Да, отлично постарался, что девочка выросла твоей копией настолько, что имела неосторожность симпатизировать тому же шинигами. Смешно до усрачки. Вот только Укитаке не смеялся, подкашливая в кулак и исподлобья наблюдая за представлением. Хотя, пожалуй, он сам был не лучше. Действительно жалкий. Даже успокоив разум, тело продолжало "выходить из строя", предательски подкашивались ноги, временами прошибал холодный пот, в ушах звенело. Кьеширо бы сказал, что у него отравление. Вот только травиться было нечем, кроме грязи, которой эти двое обильно поливали друг друга.
- ПАСТЬ ЗАКРОЙ, пожалуйста. - Почти вежливо, почти с улыбкой, почти как раньше. Вот только взглядом он явно намеревался прожечь что-то в крепком теле. Ну или мысленно представлял, как расчленяет его. - Хоть бы раз с дочерью нормально поговорил. Она тебя боготворит. "Папа то, папа это". Как жаль, что у "папы" не так много времени, чтобы просто сесть и пообщаться с дочкой. Узнать о ее жизни, например. - После срыва, так называемого рявканья, голос Укитаке и без того хриплый делался только тише. Кого он пытался учить. У него никогда не было своих детей, никогда не приходилось их воспитывать или видеть, как они превращаются в подростков, а затем и в молодых, состоявшихся ребят. Кого он мог учить. Но разве думают об этом многие, раздавая советы? Нет. - Сейчас же пойду и соберу ее. - Импульс, порыв. Он даже голос повысил, будто бы пытаясь поддеть и без того доведенного до предела кидошника. Смешно. Истинное ребячество. Осталось только показать язык и сказать "бе-бе-бе", убегая в сторону дома. Но вместо этого брюнет тяжело вздохнул, останавливаясь и как-то грустно смотря. - Я изменился, Даичи. - И хочется сказать, что пока блондин "выкарабкивался" и строил семью, он сам рушил все, к чему прикасался. Но каждый раз останавливался. Развод, бутылка, попытки суицида. Но последние годы ведь все действительно по-другому. Он нянчится с племянниками, общается с коллегами, не задерживается допоздна, не позволяет себе вредных привычек. Даже ремонт дома затеял. Но этот призрак лжеца, изменщика, убогого и истеричного эгоиста. От него не сбежать, его не стереть просто так. Поэтому приходилось лишь просить о понимании. Просить немного доверия. Он даже хотел это озвучить, когда очередное заявление со стороны блондина прервалось кашлем. Слишком знакомым, чтобы быть правдой. Так ведь не бывает, да? Генетически передающееся заболевание никак не может оказаться у кого-то постороннего. В то время как сам Кьеширо замечал улучшения. Да что там, в последние лет десять он даже перестал по ночам задыхаться, пытаясь выблевать собственные легкие. Но это никого не смущало. Потому что отец его тоже не кашлял так часто, хотя, говорят, в молодости вообще беда была. Болезнь странная, не поддающаяся описанию или лечению, поэтому сам медик предпочитал верить в то, что она проходит. Сама. Ну а как иначе. Когда лечишь других, свое здоровье уходит если не на второй, то даже на третий план. И ты знаешь все последствия, поэтому не боишься. Наверное, даже если бы ему сказали, что он умрет через неделю, он бы спокойно пошел на работу, подправил документацию и передал свои дела кому-нибудь другому. Потому что нет страха, когда тебе все известно. Но здесь все обстояло гораздо сложнее. Его проблема привычна. Это как любимая мозоль, к которой привыкаешь настолько, что перестаешь ее замечать. А вот кашель Сасакибе действительно пугал.
- И давно? - Пришлось прокашляться, чтобы выправить севший голос. Лишь бы дрожь не заметил. Это было похоже на огромный лабиринт. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы ты ни старался, тебе не выбраться. Десятки, да уже сотня лет миновала с попытки окончательно и бесповоротно расстаться. И все равно их сталкивает, что-то держит. И выходят из себя как дети при виде друг друга, и оскорблениями бросаются, надеясь ударить побольнее, разве что еще кулаками не машут. Хотя Укитаке пытался. Еще и болезнь одна и та же. А он ведь только понадеялся, что все решится. Что он свободен. Что им удастся хоть когда-нибудь наладить отношения хотя бы до уровня приятелей. Почему все раскрывается в такой момент. Что за издевательство, судьба?!
Он стоит на месте, сверля взглядом мужчину и не решаясь развернуться и направиться обратно в дом. Его не страшит чужой гнев, угрозы или еще что. И как-то печально становится на мгновение. И даже хочется сдаться, но ноги сами ведут. Шаг, второй, третий. Не так далеко было до ворот, но расстояние казалось вечностью, когда ты идешь без причины, когда колени все еще дрожат, и идти как-то не получается вовсе. - Ты тоже думал, что я просто отличаюсь от скучных сверстников? Что я окружен тайной? Глупости говоришь. Она меня первый раз встретила, когда я еще пил. - Тихий голос и взгляд настолько несчастный, что дальше действительно некуда. Потому что если он сейчас пройдет через эти ворота, то его больше не смогут так легко достать из ямы, в которую он собирается себя загнать. Потому что смысла больше никакого не будет. Зачем им дана вечная жизнь? Это проклятье. Никто не может быть счастлив всегда, а вот страдать можно очень долго. Еще шаг, подойти вплотную, поравняться с мужчиной. Смешно, но ведь выглядели они совершенно как раньше. Сотня лет - ничто. Вот только в плане пережитого даже этот вечер мог наполнить пару десятков лет. - Обещаю, что не буду сопротивляться. Можешь даже прийти ко мне сам, если будет совсем невмоготу. - Слабая улыбка, и он встает на носки, чтобы дотянуться. Чтобы закрыть уставшие глаза, и вытянуться как струна. Чтобы коснуться дрожащими губами чужого лба, приходится опереться ладонями на плечи. Но после этого Укитаке отступает. Его по-прежнему трясет, но ему кажется, что это не так уж и заметно. Он зол, он даже готов ненавидеть Даичи за все, что было с ними за последние сто лет. Но ведь сам он был виноват не меньше, да даже больше. И сейчас, до странного легко было принять любое отношение к себе. - Милк, просто дай мне шанс все исправить.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (29-07-2014 16:52:36)

+1

13

- Ты последний, к кому я побегу. – Сасакибе морщился, отходя от медика, пока тот приближался. Так и хотелось выставить вперед руки: «Все, ближе подходить не надо». Но он почему-то не защищался от вторжения на собственную территорию (этот гад встречается с его дочерью, пришел в его дом, еще и так близко подходит?!). Наверное, потому, что если бы руки были выставлены барьером, то брюнет бы просто напросто отлетел. А проблем не хотелось: тот и так выглядел жалко. Как только не падал еще и не ползал. Даичи замер как вкопанный, ощутимо напрягаясь и задерживая дыхание. Ему не нравилось все: смотреть, как Укитаке встает на цыпочки и тянется к нему. Интуиция не обманывает. Блондин знает, что его целуют, еще до того, как к его горячему лбу прикладываются губы. – Ну и зачем это? – Он сварливо рявкает, отклоняясь назад. В какой-то момент его рука собирается с силой отшвырнуть медика, но вместо этого просто хлопает по чужому локтю. Все по той же причине: жалость, опасения. Так, намекает, лишь немного делая больно. Мол, пора и совесть заиметь. В то же время на его плечи перестают давить ладони. Шинигами отходит еще дальше, вытирая сначала лоб, а потом руку.
- Соскучился, что ли? – Даи высунул язык и отвернулся в сторону, будто на язык попало что-то гадкое, и его вот-вот должно было стошнить. Сказал он это очень зло. Так, будто даже поцелуй в лоб, которым в путь отправляют покойников, был распущенностью и признаком неверности.
Слишком сильно хотелось дать волю эмоциям. Кричать, рвать, метать. Во-первых, это было мерзко. Во-вторых, он не привык, когда что-то шло не по его плану: от этого он чувствовал, что все начинает рушиться. Не так давно он заметил за собой такое чувство. Но понял, что импульсы понемногу уступали взвешенным решениям. Если он не контролировал ситуацию, мысли и намерения других людей в том числе, он терял чувство безопасности. А Кьеширо – Кьеширо больше не поддавался управлению. И даже не боялся угроз и предупреждений. Это бесило.
Да и всё. Всё бесило. Блондин долго подбирал слова, которые смогли бы убедить медика. Но это было бесполезно. Убеждать – что лбом об стену биться. Умоляя и упрашивая, Сасакибе чувствовал бы себя идиотом. А если бы он не просил, а требовал, он бы действительно убил Хио, вдалбливая в того свою истину.
- Ага, ладно. – Мужчина пожал плечами и улыбнулся. Настолько тепло, насколько мог. Кривлялся, конечно же. Но это было лучше, чем если бы на лице отображалась ярость, которая на самом деле тлела внутри. – Исправляй. Я бы посмотрел на это, но, извини, опаздываю уже. Беги к ней, исправляй. Интересно, что ты скажешь? «Я спал с твоим отцом две трети своей жизни, но я не гей и я люблю тебя»?
Улыбка очень быстро перешла в оскал. Фыркнув, Даичи поправил на себе одежду, несколькими вздохами вернув себе достаточную долю самообладания, чтобы завершить общение без трагедии. И, издевательски отсалютовав, направился прочь. Правда, скоро он обернулся, что-то вспомнив. Его голос был таким же спокойным, будто он сообщал погоду:
- Да, если вдруг вы все-таки помиритесь: забери ее с собой и передай, чтобы заходила навещать, когда меня не будет дома. - Блондин снова отвернулся, зашагав по дороге.
Он понимал, что, если Кье вернется в дом, его дочь будет поставлена перед выбором. Что, вполне возможно, он останется на долгие годы без дочери, пока себя же и не поборет, наступив на все сомнения и злость. И внутренне из-за этого Сасакибе просто метался и рвал медика на куски. Но нет. Только фонари, мимо которых он проходил, мигали и загорались ярче от его злости. Он убегал? Он давал медику шанс, какой-никакой. Уйти не покалеченным. Блондин надеялся, что Укитаке хватит мозгов принять верное решение.

+1


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » no tenderness


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC