Bleach. New generation

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » somebody mixed my medicine


somebody mixed my medicine

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Название: somebody mixed my medicine
Описание: Пациенты делятся на три категории: симулянты, действительно больные и наркоманы.
Действующие лица: Ukitake Kiyoshiro, Sasakibe Daichi
Место действия: Сейретей, 4й отряд, Руконгай
Статус: активен
Рейтинг: NC-21
Предупреждения: Не рекомендуется к чтению для слабонервных, впечатлительных и беременных.

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (09-07-2014 18:21:34)

0

2

Психиатр, к которому он ходит все четыре месяца, что сидит здесь, говорит, что с ним сложно. Даичи курит, ковыряет ногтями темно-красную кожу его дорогого кресла и валяет дурака. Иногда он врет или плачет, и тогда доктору становится интересно. Он даже забывает, что его рабочий день заканчивается в семь. Даичи придумывает себе детские травмы, которые обязательно должны были привести его к наркотикам. Хотя к следующему сеансу он уже не помнит, что на предыдущем сеансе у него умерла любимая канарейка, а любимый любовник сторчался и просил не бросать его одного в Аду.
Чаще всего Даичи скучно: его не пускают гулять по Сейретею. Будто он ебаный псих какой-нибудь. Он орет, на него орут в ответ, а он шарахает по косяку пяткой, и всем видно, как дрожат его руки. Это не от злости, вы не подумайте. Просто Даичи не дают жить так, как он привык.
Кто придумал чушь о том, что наркоманию надо лечить? Даичи курил, жевал, нюхал, колол, вставлял, жег, втирал. И три года жизни без боли были лучшими его годами. Хотя он не мог вспомнить, засыпал ли он там, где просыпался. С кем он спал? Возможно, со всеми. Он бы мог. Возможно и обратное: никто не давал удолбанному до предела, налитому по самые гланды блондину, когда тот пританцовывал во время вечеринки, напевая "Baby, dont hurt me". Кто знает. Даичи не знал, он не помнил.
Значит, вот какая штука. Он был нормальным рядовым, пока три года назад не подсел на наркотики. И почему ему пришло в голову стать зависимым именно тогда, когда этой отраве объявили окончательную и бесповоротную войну и стало совершенно невозможно найти что-то качественное. А там и до четвертого отряда недалеко. А зависимость его обнаружили просто, на раз-два-три, когда он попал в отряд с переломом ключицы. И понеслось. Такие дела.
И теперь он сидел здесь, в этом отряде. Читал умные книжки, хотя на пятой странице не помнил уже и четвертой, не то что первой. Еще он бесил своих докторов. Почти всех.
- Ну ладно, труба зовет. - Он похлопывает себя пальцем по сгибу локтя, и медсестру передергивает от неприязни, когда она вставляет иглу капельницы. - Господи, ты наверное думаешь, что я съехал? Подай-ка мне апельсинку.
Апельсины он полюбил с недавнего времени. Первый апельсин принес ему Кьеширо. Еще когда Даичи был совсем плох, когда он много кричал и бился и угрожал. Ну, когда он не знал, как надо правильно себя вести, чтобы понемногу получать желаемое (иначе бы он загнулся). На первом месяце лечения (нахуй ваше лечение, не помогает оно совсем). Блондин ковырял ногтями апельсин и послушно жевал горькую корку, пытаясь понять, почему этот странный парень, молодой доктор, говорит, что говно-апельсины вкусные. Если они такие горькие. Кьеширо даже у-лыб-нул-ся его глупости. Для Сасакибе он сиял, как врата Рая.
Он привязался к доктору, который навещал его чаще других. Тот даже что-то пытался изобрести. Терпение и старания Укитаке как-то даже заставляли вести себя прилично, без всяких там закидонов. Да, Даичи привязался. И ждал появления брюнета. Тот был единственным шинигами, с которым можно было поговорить. И терапии они проводили тет-а-тет, потому что иначе Даи злился и отказывался говорить. Господи, полчаса без всяких там уродов, только они, вдвоем, нормальные.
Все, что осталось у Сасакибе Даичи, это четверть грамма кокаина, зашитого в старые джинсы, несколько таблеток валиума, опиумная пулька в задницу и этот парень. Негусто.
Вот, кажется, через три минуты должен прийти Укитаке Кьеширо, тот самый симпатичный доктор. Пациент расчесывает волосы пальцами, выдергивает провод капельницы и косится в стекло стакана. Ну, вроде он выглядит прилично. И как они не боятся, что он нажрется откушенного стекла? Или этого и ждут? Но его зубы такого не выдержат.
Это все очень забавно, правда.
Он распахивает дверь своей палаты, врезаясь в очередную медсестру-смотрительшу. Перегибается через ее плечо (он теперь такой легкий, блять, что просто тошно).
- Док, шевели булками! - В дальнем конце коридора он встречает взгляд Укитаке, неспешно направляющегося к нему, босому и как бы нагло-похуистичному, но ведь радостному же на самом то деле. Его запихивают обратно в дверь, а он продолжает орать, пока скользит пяткой по чистому полу. - Док! С днем тебя, блять, старения! Сколько тебе теперь, сорок три? Сто сорок семь? Ты принес мне подарок?
Даичи падает на пол, специально, чтобы его не волокли. Щелкает челюстями от злости, слабо молотит ногами в воздухе, через пять секунд замечая отдышку и сдаваясь.
- Кто ты вообще такая? - Сасакибе обиженно пыхтит, пока его водружают на ноги. На самом деле, эта медсестра смотрит за ним пять дней в неделю. Но он ее забывает. Он вообще хорошо, на все 69%, помнит только себя, свою мать и Кьеширо. На самом деле ему гораздо хуже, чем может показаться. Его тело крепче, чем его сознание, и поэтому выглядит он еще вполне себе, только худой и серый. А поведение - поведение на троечку, удовлетворительное. Иногда он совсем нормальный, как сегодня. А иногда нет.

+2

3

- ...Еще ведь есть шанс, Докугасу ускорит регенерацию, вместе с нашими препаратами мы сможем вернуть его к нормальной жизни. Просто дайте мне лечить его! - Разговор, который невероятно утомил обе стороны за столько месяцев. Каждую неделю, следя за тем, как пациенту становится все хуже, слушая его рассказы в моменты просветления, привязываясь еще больше, парень не мог оставаться безучастным. И поэтому обивал пороги начальства, требовал рассмотрения вопроса, просил, почти умолял дать ему это дело. Но результат всегда был одним и тем же. Никто из медиков не позволит молодому шинигами, едва получившему офицерское звание, лечить сына лейтенанта. И уж тем более лечить экспериментальными методами с помощью своего занпакто. Только не в этот раз, только не этого больного.
Все что он мог, это выполнять указания лечащего врача этого парня, да украдкой, вдали от вездесущих глаз и ушей пытаться хоть немного скрасить его пребывание в палате. Отсутствие свободы действий, строгие приказы, ни капли сострадания. Как будто они не живого шинигами лечили, а держали в четырех стенах какой-то мусор, который выкинуть не позволяет чувство вины перед его матерью. Даже медсестры предпочитали обходить палату стороной. Брезгливые девки, не вызывающие ничего кроме дикого раздражения. Хотелось кричать, схватить за руку эту несчастную и трясти, пока она не начнет смотреть на мир по-новому. Он ведь жив, и у него есть шанс. А они, четвертый отряд, должны помогать каждому служащему, без разницы кто он, как ведет себя и выглядит. Его называли идеалистом, мягкосердечным и неопытным. Но разве он был не прав? Разве можно делить больных из-за их поведения? Он не делит. И поэтому ему не позволяют лечить наркомана с помощью занпакто, который может помочь сразу по всем фронтам. Убрать ломку, дать нужный "кайф" и не повредить мозгу, не говоря уже об остальных органах. Он бы мог многое. Но начальство сказало "нет". Он не имеет права делать то, для чего пошел в отряд, для чего развивал шикай и отлично сдавал экзамены. Шутка судьбы. Но ничего не сделать. Как ему казалось сначала. После первых двух месяцев, когда не то что ответственный за лечение офицер, но даже медсестры старались не заходить лишний раз к Сасакибе, у Кьеширо появилось больше свободы. Он даже тайно стал применять собственное лечение, для отвода глаз не переставая добиваться официального разрешения. Сейчас же это стало почти ритуалом. Небольшой сон, так похожий на приход, которого пациент так жаждал, без вреда для психики и организма. Их маленькая тайна, которая помогала одному и разрывала сердце другому. Видеть такое ежедневно, переживать настолько. Укитаке совершенно не мог заниматься другой работой. У него было только одно дело, только одна судьба, за которую он чувствовал личную ответственность.
- Док, шевели булками! - Лохматая голова, торчащая из дверного проема и крик, который заставляет вздрогнуть. Иногда это все было слишком тяжело. Иногда парень просто уставал врать себе. Иногда он хотел опустить руки, упасть у чужой постели и рыдать, прося прощения. Он видел результаты последних анализов. Их лекарства не помогают, занпакто не действует, просто потому что нечего восстанавливать. Клетки не повреждены, они умирают. Каждый день, каждый час. Не в критическом количестве, конечно, имея такой крепкий организм, он сможет протянуть еще достаточно долго. Но рано или поздно просто впадет в кому, потому что мозг не будет справляться. Но Кьеширо не скажет об этом, он просто не может.
И поэтому ускоряет шаг, подходя к палате и осторожно касаясь плеча медсестры с мягкой улыбкой. Как всегда терпелив и обходителен. - Спасибо, Миюки, дальше я сам справлюсь. - И девушка вздрагивает, оборачиваясь. По глазам видно, она рада. Ее освободят от необходимости находиться в одном помещении с "этим". И перед тем как откланяться, она задает вопрос, на всякий случай, чтобы не показалось, что сбегает:
- Что сказал комитет?
- Все по-прежнему, не беспокойтесь.
И только когда дверь закрывается с другой стороны он обращает свой взгляд на существо, находящееся в непосредственной близости, и даже получается улыбнуться, качая головой. Его день рождения только через два месяца, но Даичи вряд ли об этом знает. Поэтому можно немного слукавить, похлопать по плечу, не снимая добродушной улыбки и легким движением достать очередной апельсин из кармана халата, протягивая фрукт парню. - Как ты тут? Прости, что не заходил. Не скучал? - И снова накатывает эта волна невыносимая, хочется обнять беднягу и тихо попросить прощения. И он обнимает, сжимая сильно похудевшее тело. Их фигуры выглядят почти одинаково. Только вот разница в том, что один слабым родился, а другой себя таким сделал. И каждый знает, что будет дальше. Эмоциональный рассказ, а потом облако фиолетового дыма и полчаса спокойствия для обоих. Время, чтобы собраться с мыслями, взять себя в руки и выглядеть так, словно ничего не случилось. Ведь у Кьеширо это так хорошо получается, гораздо лучше, чем лечить. Делать вид, словно он не оставляет в этой палате частичку себя каждый раз, словно он не брал отгулы, потому что три дня беспробудно пил, словно ему легко ухаживать за больным. Словно все хорошо. - Мне двадцать девять, неужели я так плохо выгляжу?

Отредактировано Ukitake Kiyoshiro (09-07-2014 23:13:37)

+1

4

- Она и не беспокоится, я же не ее новые туфли. - Даичи грохочет ладонью по почти закрывшейся двери и кричит медсестре вдогонку. - Правда, милашка?
Он подскакивает на месте и делает неприличный жест, чуть не падая. Несимпатичная задница медсестры надменно виляет прочь. Милашка игнорирует его, делая вид, что уже не слышит. Как всегда, и даже немного лучше. Дверь закрывается с негромким стуком, пациент облизывает губы, вздыхает, расправляет плечи и как-то сразу чувствует себя спокойным. Его руки, прежде воинственно сжимавшиеся, безвольно повисают.
Он тоже рад видеть своего спасителя. "Надо же", - блондин склабится в ответ, - "приперся наконец". Ведь после последней терапии прошло четыре дня. Или три, или пять. Ну где-то так, точнее парень не смог бы сказать. Вполне возможно, что они не виделись неделю. Даичи было невесело без его врача. Неважно, сколько он тосковал. День или неделю. Все равно было херово. Ну что ему, дорожку красную постелить в честь того, что о нем снова вспомнили?
- Пф. Тебя, блять, всего три дня не было. На шею броситься, или так сойдет?
Сасакибе кусает апельсин, отдирая корочку от фрукта. Позволяет себя обнять, нехотя, неуклюже опустив плод и держа подальше от чистого халата свои липкие пальцы.
Его тело моментально покрывается мурашками и испариной. Не только от предвкушения кайфа, подаренного чужим шикаем, хотя приход Кье всегда означал спокойствие, счастье и минуты здорового сна. Просто его давно никто не обнимал. Понимаете, он просто истосковался по человеческому теплу. Почему-то сейчас, с детским терпением перенося дружеские объятия, он думал о том, смог бы Кье с ним переспать. Он даже вполне мог сосредоточиться на этой мысли. Значит, мысль была важной.
- Не такой красавчик, как я. Правда двадцать девять? А умнее их всех.
Даичи хлопает парня по плечу, отходит, сосредоточенно ковыряя свой апельсин, и падает на кровать, закидывая ногу на ногу. Длинная тощая нога покачивается и чертит в воздухе воображаемые узоры на потолке. Парень прекрасно знает, как выглядит. И Кьешио знает, что Даичи это знает. Хуже некуда, правда. Поэтому можно не заботиться о том, что подбородок, как и пальцы, липкий. Возможно, даже оранжевый от сока.
- Ну, какие новости ты мне принес? Сколько мне еще тут хуи пинать?
Сасакибе облизывает сухие губы и как завороженный смотрит на меч медика. Протягивает дольку апельсина брюнету, улыбается, смотрит в глаза, а потом снова переводит взгляд на меч. Занпакто притягивает его внимание, как ни крути. Возможно, притягивал бы и руки, но нехорошо трогать чужие мечи, это Даичи уяснил еще в самом детстве.
Интересно, кто-нибудь говорил медику о том, что нельзя обладать таким совершенным кайфом. Кто-нибудь, кроме блондина, вообще понял, каким сокровищем обладает Укитаке? От его лечебного дыма мозг парит и видит такие сны, что в них даже смерть бывает лучше, чем жизнь наяву.
Даичи все чаще грезит об их собственном счастье. Когда он спит, ему видятся самые разные вещи. И когда не спит - тоже. Он плохо различает, где реальность, а где его мысли. Вот, вот сейчас: лицо медика расплывается, и сверху на белую кожу ложатся картинки, щелкающие, как слайды.
Рррраз. Они в уборной какого-то клуба. Красный свет, звуки музыки. Кьеширо примеряет темные очки Даичи. Даичи беззвучно говорит: "Пошли отсюда".
Два. Укитаке взял его на пикник, потому что Даичи стало лучше и ему уже можно гулять без присмотра. Брюнет толкает в чужой бургер колесико, хотя так нельзя обращаться с кайфом. Совсем нельзя, но солнце светит так ярко, так приятно греет щеки, что Сасакибе забывает про колесико, и бургер остается недоеденным.
Три. Кьеширо открывает рот под корейскую песню, несущуюся из чужого окна, и толстая сторожевая собака тяжело дышит рядом с ними на газоне. Ночью ей положено спать, а они и музыка ей мешают.
А потом Даичи просыпается от своей мыслительной комы, из которой не хочется выныривать. Пустыми глазами смотрит на медика, послушно считает показанные ему пальцы, натянуто улыбается и втыкает в потолок, щупая провода капельницы. Руки сильно дрожат. Наверное, надо что-то сказать?
-К-как жизнь?

+2

5

- Ох, постарайся быть помягче, ей и так тяжело, - "терпеть все это" или "выносить твое присутствие", любое из окончаний предложения было бы неправильным. Не потому что это ложь, а потому что сам медик так не считал. И взял за правило не отчитывать парня, по крайней мере, не тыкать ему в лицо его же ошибками. Это как ругать ребенка за шалости, мала вероятность, что он что-то из этого вынесет. Скорее обозлится на того, кто пытается его насильно воспитывать, что ни к чему хорошему никогда не приводит. И поэтому он замолкает, положив подбородок на худое плечо и прикрывая глаза. И мямлит что-то вроде "и так сойдет". Интересно, как давно к нему так относятся. Ему, наверное, очень одиноко. Мало приятного в том, что даже родная мать подавляет отвращение, глядя на единственного сына. В Укитаке было слишком много сострадания и слишком мало профессионализма, он сам это понимал, но просто не мог вести себя как-то иначе. Не мог выгнать симулянта, отказать в консультации старушке, встреченной в Руконгае, не поддаваться наркоману. Он хватался за каждый случай, за каждого пациента, находя в них спасение от одиночества. Бесценное чувство - быть нужным кому-то. Даже если приходится отдавать всего себя.
И он не обращает внимания, когда его хлопают по плечу липкой рукой, больше Кьеширо заботит факт того, что пришлось разомкнуть объятья. Странно, но ему порой кажется, будто парню действительно не хватает нормального дружеского общения. Даже гораздо больше чем той дряни, от которой он так зависим. Брюнет сдержанно улыбается, садясь на стул рядом с кроватью и внимательно наблюдая за каждым действием пациента. Он хмурится и привычно поджимает губы, прогоняя вопрос еще несколько раз в голове. Наверное, его можно читать как открытую книгу, все написано на лице огромными буквами. И данное выражение означало, что новости плохие, но он не может об этом сказать, поэтому придумывает формулировку попроще, чтобы было понятно воспаленному мозгу блондина:
- Как и сказал - ничего нового. Мое лечение все еще вне закона, а держать они тебя собираются еще долго. - Он интуитивно берет дольку принесенного апельсина из чужих рук, пару секунд ту рассматривая, будто не решаясь съесть, и только после этого отправляя в рот. Тогда приходит осознание, что Даичи отключился. И сразу наваливается стыд за такое беспечное поведение. Он слишком расслабляется в его обществе, пытается подбодрить, ведет себя скорее как посетитель. Это давно вышло за рамки отношения врача к пациенту, это что-то больше, что-то больнее. И понимание приходит вместе с волнением во время таких вот случаев "замыкания", когда только вот слушал и отвечал, а теперь уставился невидящим взглядом и на внешние раздражители не отвечает. Предугадать невозможно, предотвратить тоже, можно только терпеливо ждать, что брюнет и делает, нависая над больным и облегченно выдыхая, когда замечает движение глаз. Показывает три пальца и следит за реакцией, вроде, все в порядке. Но почему-то такие перепады его последнее время пугают, как будто в один момент он просто перестанет реагировать совсем, впадет в кому посреди разговора. И тогда Укитаке точно уйдет из отряда. Но пока этого не случилось, поэтому он вставляет катетер в податливую руку, фиксирует и позволяет себе короткий вздох перед тем как одними губами произнести фразу высвобождения. Комнату заполняет темно-фиолетовый дым, действует он почти мгновенно, через минуту рассеиваясь и снова приобретая форму клинка. И хочется просить прощения у меча, он зол, он не хочет разговаривать, ему не нравится то, что делает шинигами. Но тем не менее он продолжал молча выполнять приказы. Как долго еще? Кто знает, возможно, на самом деле он понимает, а это лишь попытки вразумить мягкотелого Кьеширо, показать ему то, что он делает с парнем. Но зачем показывать, он и так все видит. Следит за показателями, пока не захлебывается в чертовом отчаянии.
Интересно, если бы они встретились лет пять назад, смог бы он предотвратить такой исход событий? Смог бы показать, что есть что-то другое, что-то, что не доводит до такого состояния, не разрушает мозг. Вряд ли. Что мог он объяснить зависимому? Он, на кого не действует не только собственный занпакто, но и любой другой наркотик. Как он мог убедить кого-то отказаться от того, что хоть ненадолго дает им ощущение радости. Разве что подобрать безопасную замену, показать мир с другой стороны. Неважно, сейчас все было абсолютно неважно. Он убирает вакидзаши обратно в ножны, ставя его возле больничной койки и позволяя себе немного отдохнуть, склониться над спящим телом и положить голову ему на грудь, вслушиваясь в сердцебиение и стараясь откинуть все то, что так гнетет.

+1

6

- Эй, отъеб...
Слабая попытка спасти руку от капельницы проваливается, хотя не больно-то и хотелось, честное слово. Слабые возражения тоже почти не слышны. Голова Даичи тонет в подушке, он набирает воздуха в легкие, будто перед прыжком в воду. Ему хочется следить за лицом медика, который, сам того не замечая, хмурится и отчего-то страдает. Но тяжелые веки опускаются, и пациент ныряет в сон, неестественный, но от этого не менее приятный. Последняя его мысль: "Да насрать".
Сон. Во время этого сна Даичи каждый раз становится все предельно ясно. На каждой терапии этот сон, восстанавливая незначительное число клеток мозга, ускорял и очищал его мысли и чувства. Ненадолго, правда. Этот занпакто смывал лихорадочный бред, истерику и перепады настроения. Избавлял от мучительной тоски и мрачного предчувствия. Правда потом, просыпаясь, Сасакибе этого не помнил спустя короткое время. Страх и боль снова мешали ему думать. Он снова был истериком, мечущимся между вожделением, ломкой, животным страхом и обидой на мир.
И вот под действием сегодняшнего сна Даичи четко осознает, что Кьеширо так же тяжело, как и ему. Что медику бы самому не мешало больше спать. Хотя блондин скоро перестает думать и об этом, он же эгоист, он так устал, и его тело все полчаса их терапии просто борется с собственной медленной смертью, хватаясь за помощь медика. Тело почти верит в то, что у него есть шанс. Если бы не полчаса - если бы час, а лучше сутки! Тогда что-то еще могло бы восстановиться. А так... Полчаса общения с Укитаке восстанавливают то, что успевает разрушиться за сутки без терапии. Это гребаное топтание на месте, в котором его состояние просто поддерживают на одинаково ужасном уровне.
Никогда не хочется просыпаться. Пока он спит, ему кажется, что он здоров. Органы не давят друг на друга, и ничего не стремится выскочить из тела, или замереть, отказавшись работать.
Просыпаться совсем не хочется. Но кто его, блять, спрашивает. Спустя какое-то время Даичи просыпается, хотя, была бы у него возможность, он бы от досады хорошенько врезал медику. Тот что, не понимает чувств своего пациента? Он же не хочет возвращаться к реальности, цепляется зубами в крупицы наркотической радости, в прямом смысле - даже челюсти напрягаются. Но мысли все равно постепенно возвращаются, а это значит... Проснись и вой. Время опять умирать. Возвращаются боль и проблемы, от которых парень всегда бежал. Его пульс снова сбивается, он вздыхает, под закрытыми веками собирается слеза злости. Блондин отворачивается в подушку, так и не открывая глаза. Будь проклята реальность, где его привязывают к кровати проводами и где он не может с уверенностью сказать, сколько ему лет и как его зовут. В этой реальности он ни на секунду не может забыть только о том, что его смерть неизбежна. Что он сам в ней виноват, ведь он это прекрасно осознает. И он старается плакать беззвучно, вернее, совсем не плакать, но его грудь трясется, даже если слез нет (для них просто нет лишней воды и соли в организме).
Тощая рука обвивает, как может, Кьеширо. Даичи понимает, что все равно уже потревожил лежащего медика, так что не боится его разбудить. Он бы обнял того даже двумя руками, но во второй руке катетеры, и доктор будет ругаться на такую небрежность.
Чужую голову от себя шинигами не отпускает, умоляюще гладя темные волосы.
- Ты совсем загнался, док. Хочешь валиум? - Его речь еще не совсем понятна. Сухие губы можно разлепить только силой, дернув присохшую кожицу и поморщившись. Как бы Даи хотел показать, что с ним все хорошо. Что терапия приносит свои плоды. Но последние три дня ему было слишком плохо, жалкие полчаса такого не исправят. Только на щеках появился румянец, делающий его похожим на живого, действительно живого человека.
- Эээй... - Он зачем-то шепчет. - Эй... - Он шепчет и икает. Рука сжимается на чужом плече, а шея напрягается, потому что дышать тяжело. Что он хотел только что сказать? Трудно припомнить. Наверное, он собирался подбодрить красавчика, волнующегося за него.
Минута молчания. Еще минута, еще минута.
Блондин почти задремал и уже не помнит, что же хотел. Он даже готов без возражений отпустить Укитаке до следующей встречи, потому что теперь надо беречь силы до завтрашней терапии. Лучше не разговаривать и двигаться поменьше. Но потом Даичи что-то припоминает. Под веками мелькает одна слабая мысль, вместе с цветными пятнами. В его мозгу проносится сквозным путем ярость и то, что он собирался сказать с самого начала встречи.
Его глаза открываются, и даже рейацу рвется наружу, как и всегда в минуты нервного напряжения.
- Бллллять, вытащи меня отсюда! - Шептавший голос сразу начинает кричать. Качнувшись, Милк садится на кровати, отталкивает от себя медика и для пущей убедительности выдергивает катетеры из руки. Вставая с кровати (боже, как предательски ведут его слабые ноги), он даже пинает капельницу. - Или я сам уйду. Я сбегу! Я их...
Его взгляд полон гнева несколько секунд. Но потом успокаивающее действие меча снова затапливает сознание, и он вспоминает о том, что устал и что силы надо беречь. Злости нет, как не было и пять секунд назад. Даи превращается в ребенка, искреннего и надеющегося. Он цепляется за Кьеширо. Совершенно оправданно, между прочим: тот ведь и правда его последняя надежда.
- Мне с ними плохо. - Жалуется он и прижимается к халату. - Ну неужели на свободе не живет никто хуже, чем я? Почему мне нельзя? Док, ну я тебя прошу.

+1

7

В палате воцаряется тишина, прерываемая лишь звуком работы приборов, но доносится он как будто через воду, заглушаясь где-то посередине и достигая ушей уже совершенно по-другому. Пожалуй, он действительно устал. Бессонница, тревога, нервные срывы, все это оставалось за порогом отряда, а иначе ведь никак, иначе он бы оказался в соседней палате. Разница только в том, что облегчить страдания кроме алкоголя-то нечем. Шутка судьбы или способности занпакто, намертво въевшиеся в тонкое тело, пропитавшие бледную кожу. На него не действовали наркотики, обезболивающее или снотворное. Все, что могло привести к зависимости и уменьшить боль. Вам когда-нибудь делали операцию "на живую"? И ему нет. Но одна мысль о подобном исходе заставляла вести себя как можно осторожнее, дабы этого избежать. Или как вам невозможность избавиться от головной или зубной боли? А бессонница, от которой нечем спастись? Ему тоже нравилось. Настолько, что едва почувствовав себя в безопасности, прислушиваясь к почти ровному сердцебиению, медик отключился почти мгновенно. Полчаса здорового сна для обоих, странное, абсолютно невозможное ощущение, но на этой исхудавшей груди, с торчащими ребрами, тонкой кожей и выступающей пластиной между ними, было действительно уютно и спокойно. Вот только делать так было нельзя. Вести себя таким образом, терять последние крупицы того, что называлось профессионализмом, рациональностью, здравым рассудком. Нельзя привязываться к больным настолько. Потому что потом начинаются мысли вроде "чем он заслужил такое" и "почему он должен умирать". И вроде ответ известен, но сердце заглушает разум. И все, и это конец. Ты больше не врач, теперь ты родственник, у которого есть доступ к медикаментам и аппаратуре. Ты субъективен, ты слаб, ты влюблен. Глупости, конечно. Он просто слишком привязался, это чрезмерное сострадание, не больше. Но как-то по-странному приятно, когда вот так обнимают, когда по волосам гладят. Он всегда отдает всю свою заботу окружающим. Но никто еще не вернул даже часть. И как-то грустно становится, когда наваливается понимание. Как-то настолько отвратительно, что дышать сложно, не то что говорить. Но он сдавленно хрипит, приподнимая голову и еще сонным взглядом внимательно рассматривая лицо перед ним. И вопрос остается невысказанным - откуда у тебя в больнице наркотики. Он должен забрать их, убрать все, что могло усугубить ситуацию. Но не делает, потому что доверяет, потому что верит в исправление, в лучшее.
- Н-не думаю, что мне это поможет. - Знаешь, я не приверженец такого побега от реальности? Я слишком правильный для этого дерьма? Смешно. Все гораздо прозаичнее. И хочется попросить просто еще вот так поспать, еще немного почувствовать чужое тепло. Попросить погладить его волосы, дать ему хоть чуть-чуть отдохнуть до конца смены, все равно толку от него никакого. Но рука сжимается на плече, и выглядит Сасакибе не слишком хорошо, настолько, что сон проходит, сменяясь таким привычным волнением. Что-то пошло не так? Это из-за него? Брюнет даже выпрямляется, на всякий случай проверяя показатели приборов и приходя к выводу, что ничего критичного не произошло. А в палате снова воцаряется тишина, казалось бы, все хорошо. Все обошлось, а сонливость - обычное явление после использования шикая. Но стоит только расслабиться, стоит придвинуться поближе, как чужие глаза распахиваются, пульс, если верить приборам, зашкаливает, а пациент оказывается слишком бойким для того, кто только что засыпал. Отвергнутый так резко, готовый снести любой приступ, медик встает со стула, шепчет что-то успокаивающее и даже руку подает. Потому что обычно это помогает, потому что только к нему прислушиваются. Но не в этот раз, вспышка гнева ко всему живому и не очень отражается на несчастной подставке для капельницы, шумит все слишком громко, а Укитаке по-прежнему протягивает руки, не переставая шептать. "Даичи, успокойся", "все хорошо, Даичи, слышишь", и даже лживое "я тебя заберу, обещаю". Да что он может обещать, если даже вылечить не может. Разве что похитить, поставить на кон все, службу, положение, отношение с семьей. Но он обещает, зная, что это поможет. И очередной приступ заканчивается так же внезапно, как и начался, сменяясь другим. Поэтому когда когда чужие руки сжимают распахнутые края халата, он позволяет себе обнять несчастного, успокаивающе погладить по спине и тихо повторять "я знаю". Конечно, кому будет хорошо с таким отношением. Кто добровольно согласится на что-то подобное. Но разве двадцатый офицер мог как-то изменить ход событий? Мог добиться другого лечения, выписать пациента, отправив на домашнее лечение. Разве мог он сделать хоть что-то, учитывая, что пациент - сын его начальницы. Вряд ли. И от этого только больнее.
И все ведь могло еще обойтись. Кьеширо искренне мог пообещать, что постарается, сделает все возможное, чтобы вытащить блондина из четырех стен. Мог так же снова использовать шикай. Конечно, эффекта было бы меньше, но даже двух минут ему бы хватило, чтобы покинуть палату. А потом зайти как ни в чем не бывало. Но это он мог только теоретически. Потому что поступить так с тем, кто верит тебе, разве это не истинное предательство? Но все решилось вместе со скрипом двери и громким покашливанием. Вот теперь было время для паники. И дело даже не в том, что он обнимал пациента, который вопреки строгим указаниям не просто вылез из кровати, но и от капельницы отключен был. И даже не в том, что вполне возможно, неожиданный посетитель слышал окончание разговора. Суть заключалась в его словах, каждое из которых заставляло цепенеть, во все глаза уставившись на говорящего. И сказать-то ведь нечего.
- Так и знал, что найду тебя здесь. Укитаке, ты отстранен от этого дела. Приказ лейтенанта.
- Кобаяши-сан, послушайте...
- Тебя и так слишком много слушали. Попрошу покинуть палату. Посторонним сюда вход запрещен, как ты знаешь.
Пальцы предательски дрожат, скользя по чужой спине. Это отряд, приказы не обсуждаются, а он обязан подчиниться. Только вот почему так горько, и почему внутри закипает злость при взгляде на эту самодовольную рожу. Он точно уйдет. Будет использовать свои знания, помогая жителям Руконгая. Подальше от всего этого. У него просто больше нет сил. И он отпускает Даичи, делая шаг назад и стараясь скрыть взгляд под челкой. Бесполезный, просто мусор в отряде. Он подбирает меч, изо всех сил сжимая рукоять, чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах, и одними губами шепчет слова извинения.

+1

8

Объятия успокаивали. Сасакибе стало на секундочку стыдно за его скачущее настроение, особенно когда всепрощающие руки так гладили его, а Кьеширо что-то шептал. Плевать он хотел на то, что говорил Кье, ведь он сам не верил в свое освобождение. Парень горько усмехался - заберет он его отсюда, как же. Брюнет не мог его забрать. Этот вопрос был почти на миллион процентов безнадежным и бессмысленным. Другая мысль снова скреблась в голове и низу живота. А смог бы медик с ним переспать? Уж слишком вкусно пахли его темные волосы.
Даичи открыл рот и был почти готов задать мучивший его вопрос, но ему не хотелось нарушать атмосферы. От недавней вспышки гнева его спина опять была покрыта холодным потом. Вот он, посмотрите, такой грязный и липкий. Прижимается к чистому халату, от которого даже пахнет чистотой и приличием. Где справедливость в этом мире?
Справедливости нет, по крайней мере, на долю Даи ее всегда не хватает. Как иначе объяснить появление офицера, который своим вежливым кашлем заставляет парня поднять голову с чужого плеча и настороженно уставиться, с трудом фокусируя глаза на лице нежданного гостя. А, это тот самый мужчина, который пару раз бил по рукам царапающегося блондина. Отвратительный мужчина, Даичи его боялся. "Мне тебя так жаль, дорогой", - говорил тот, на правах "старшего товарища", - "ну ничего, мы постараемся тебе помочь. Начнем с начала. Расскажи мне все, но добавь чувства".
- Чтоо? Зачем вы это говорите?!
Сасакибе наклоняет голову, будто собираясь бодаться. Отросшие волосы падают на бегающие глаза. Его рука крепко обнимает Кьеширо за талию, а сам он подается вперед, готовый заслонить собой от жестоких слов. На самом деле, он просто не хочет отпускать своего единственного друга от себя.
- Что значит отстранен? Мама не могла так сделать! А ты, что ты молчишь?! Ебанулся?! Что ты там бормочешь?
Парень с возмущением цепляется за своего доброго медика. Мечется у того под ногами как зверек, который первый раз попал в лес и не понимает, что хозяин уходит домой один. Нет, Даичи не хочет пускать Кье к двери. Требовательно хватает за руку, пока тот не ускользнул, и хмурит брови, смотря с вопросом. Он не знает, что его друг должен сделать, но он должен же сделать хоть что-то. Почему он не спорит? Почему не требует показать ему какую-нибудь подпись, или что там, блять, им требуется для того, чтобы спихивать пациентов друг на друга?
- Проваливай!
Блондин кричит на пришедшего офицера и толкает собой Укитаке обратно в комнату. Он стоит между докторами, и он сам знает, какой из них может ему помочь. - Я иду к маме! Не смей меня хватать! Не надо!
Сасакибе кидается к двери, но Кобаяши, или как там зовут этого пидораса, хватает его за руку. Даичи дергает худую руку один раз, дергает второй. Откуда у него взялись силы - ему самому не ясно. Но когда его обхватывают за плечи, он упирается ладонями в чужую грудь и что есть силы толкает.
Кажется, он может видеть красное пятнышко на косяке двери, об который падающий офицер ударяется головой. Хотя вполне возможно, что пятнышко - плод его воображения.
Даи ликует. То есть, конечно, он не садист, но он несильно пинает упавшего медика, чтобы тот знал, что спорить с блондином бесполезно. Это ему урок на будущее. Но, в общем-то, Сасакибе - добрый парень. Он наклоняется и хлопает офицера по плечу:
- Ну все, подъем! Выметайся... Вали!
Офицер глаза не открывает. И он не тот человек, который стал бы так шутить. Нет?
Милк начинает паниковать.
Ни на какие его действия офицер не реагирует. А ведь парень его трясет, зовет, шлепает по щекам. С чужого виска ползет совсем маленькая струйка, и пациент завороженно смотрит на свою окрашенную в красный цвет ладонь, которой он поддерживал голову лежащего на полу мужчины.
Той же ладонью он зажимает рот, будто ему пять лет и он разбил вазу, и медленно поворачивается к Кье. Его глаза на худом лице становятся еще больше от страха.
- У него есть пульс? Он не дышит? Я его убил?! - Руки Даичи трясутся еще сильнее. Он бледнеет до цвета медицинского халата и отскакивает от неподвижного тела. Озираясь, молниеносно закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Его лицо в прямом смысле искажено ужасом. - Док... Я не хотел! Я не специально! Блять! Блять! Помоги ему!
Он виснет на Укитаке, смотрит через его плечо на тело, хватается за то же плечо цепкими пальцами. Возможно, он сейчас не переставая кричал бы, но не может больше выдавить ни звука кроме всхлипов паники, которые сильно мешают ему дышать.

+2

9

Что вы знаете об ужасе? О панике, которая захватывает целиком, не давая мыслить здраво, принимать решения. Критическая ситуация, к которой Укитаке был совершенно неподготовлен. На его долю не выпадало воин, сражений, он даже толком с пустыми никогда не сражался, изначально готовясь спасать жизни другим способом. И представьте же, что с ним случилось тогда. Офицер, начальник сползает по дверному косяку без признаков жизни, виновник, и по совместительству пациент в весьма тяжелом состоянии, вопит, пока не заходится всхлипами и странным хрипом. Когда брюнет дрожащими руками проверяет пульс и не может его прощупать, страх застилает разум, покрывает все плотной пеленой, заставляя тело двигаться автоматически. Позже он не сможет точно сказать, что делал или говорил, как вел себя и выглядел, и что случилось вообще, но тогда, тогда ноги сами несли, а руки делали. Кажется, он довольно грубо отцепил от себя Сасакибе, прося молчать и оставаться на месте. Конечно, куда проще и правильнее было бы позвать медсестер и врачей, может, у них даже была возможность откачать невезучего офицера. Но на тот момент в голове пульсировала только одна мысль, страх того, что будет с парнем после этого. Что с ним сделают. Казнят? Закроют в подвале отряда и будут обкалывать лекарствами? В любом случае он бы себе этого не простил. Как и не простит то, что не смог удержать блондина, сказать хоть что-нибудь, сделать так, чтобы этого не произошло.
И он ни на секунду не перестает об этом думать. Ни когда берет запасную одежду в медсестринской, ни когда молча заставляет Даичи переодеться, ни даже когда выводит его пустыми коридорами к выходу, моля богов, чтобы им никто не попался на пути. Темная мысль, бьющаяся на задворках затуманенного сознания и не дающая покоя, толкающая вперед, запрещающая останавливаться. Обойти ворота сложно, но всегда существует лазейка, ход, который не афишируется и используется для хозяйственных целей, например. Да, именно канализация, за которую как раз отвечает четвертый отряд. Идеальный ход для побега, если бы только в качестве балласта не был тяжелобольной, мучимый приступами слабости и эмоционально нестабильный шинигами. Глупость, полнейшее безумство и полное игнорирование всего, что вбивается еще в Академии. Но когда они выбрались в одном из районов Руконгая и сменили одежду, казалось, что большая часть пути пройдена. У них еще было время. Еще немного, пока в отряде не обнаружат труп одного из офицеров и пропажу другого, не говоря уже о особо важном пациенте. Пара кидо, чтобы хоть немного прикрыть рейацу и не сдать себя с потрохами, и долгая дорога сквозь районы к последним, где никто не станет искать, где просто невозможно хоть кого-то найти. Их бы сразу объявили мертвыми, если бы лейтенанту хватило на это смелости и любви к сыну, последний дар, который она могла бы ему преподнести. Но это лишь домыслы и догадки, построенные слабой надеждой, что теплилась внутри, разгораясь с каждым прожитым в дороге днем. Они живы, их все еще не нашли, а значит, был шанс.
Взятых денег хватило, чтобы на вынужденных остановках снять комнату хоть на пару часов и купить еды, и чем дальше они были от первых районов, тем больше могли себе позволить на ту же сумму. К шестидесятому остановки стали гораздо длиннее, а состояние больного гораздо хуже. Без лекарств, без нормальной еды, в жару, Укитаке действительно поражался силе воли, на которой держался парень. Он даже проникся к тому глубоким уважением, применяя самые слабые лечебные кидо во время одной из "передышек". Даичи держался намного лучше, чем сам медик. Даже при участившихся приступах, когда он метался по грязному футону, царапал руки и задыхался. Или во время приступов паники, забывая Кьеширо и отчаянно пытаясь сбежать. Даже при всем этом, он явно был крепче, он даже искренне пытался поддерживать своего незадачливого доктора в моменты просветления. Когда сам брюнет готов был бросить все, сдаться. Каждый шаг, каждое слово давалось ему только благодаря колоссальным усилиям, сколько раз он падал на колени около спящего больного, сколько раз беззвучно молил его о прощении, смотря на сведенные брови и беспокойное лицо, сколько раз ему хотелось достать меч, чтобы хоть как-то облегчить страдания единственного оставшегося у него человека. Но каждый раз вспоминал, что нельзя, что их могут найти, что еще слишком рано. Кусал пальцы, чтобы боль заглушила хаос в голове, и только тогда обессиленный, слабый, никчемный он падал рядом в слепом поиске крупицы тепла.
Остановились они в девяносто первом районе. Пришлось продать одежду, купленную в самом начале пути, чтобы получить хоть немного денег и смешаться с толпой. Условия там были, мягко говоря, ужасными. Укитаке теперь прекрасно понимал, почему шинигами так упорно избегали даже появляться здесь. Нищета, воровство, убийства. Души здесь не жили, они выживали, и мало кому это удавалось. Хотя плотность населения была намного выше, чем в каком-нибудь двадцатом районе, не говоря уже о первом. Хаос, безработица, голод, антисанитария. Не говоря уже о пьянстве, наркотиках и проституции. Места, забытые всеми. С одной стороны, на что он надеялся, ведя наркомана в подобную зону? С другой стороны, за почти две недели пути он увидел слишком многое, чтобы теперь пустить подопечного на самотек. Капелька красоты и природного обаяния, титанические усилия и показ своих знаний в медецине, и им удалось снять половину дома, которого и домом-то назвать сложно. Полуразвалившееся здание, местами прогнившие доски, из которого оно построено, ворчливая соседка с целой оравой детей, но здесь это считалось почти царскими хоромами. А у них наконец появилась крыша над головой. Почти сразу и нашлось несколько мест, где бы медик смог подрабатывать, чтобы хоть как-то держаться на плаву. Казалось бы, все стало налаживаться. К тому же их все еще не нашли, и появилась слабая надежда на то, что уже и не ищут. Так что спустя еще пару недель запертый в помещении Сасакибе был одарен парой часов восстанавливающего сна, что явилось неким ознаменованием того, что все хорошо, и они наконец в безопасности.

+1

10

С того самого момента, как Кьеширо отцепил от себя сведенные судорогой пальцы Даичи, блондин мало что помнил и понимал. Вот он сдерживает всхлипы и послушно переодевается. Вот он падает, больно обдирая ладонь об лестницу с гвоздем, ведущую в канализацию. Только зубы клацнули, и хорошо, что он ударяется не ими. Да, он зачем-то тыкает ладонью в лицо Укитаке, а потом бежит вперед, распугивая крыс. Вот он ползает по земле какого-то района и пытается сказать, что ему нужно время для отдыха. Сказать он это не может, но у него хорошо получается показать, когда его глаза закатываются и он теряет сознание.
Так прошло несколько дней. Сасакибе просто делал все, что от него требовали, доверившись сердобольному медику. Только иногда впадал в ярость и капризничал, но драться не лез - силы быстро заканчивались. В минуты просветления парень то не переставая просил прощения и трясся за их жизни, то искренне старался поддержать Кьеширо. Как-то неловко обнимал и бурчал что-то невразумительное, засыпая на чужом плече.
Ему было плохо. Нет, откровенно говоря, ему было херово. Даичи терял все свои крупицы разума и не требовал от Кьеширо срочно помочь ему с помощью шикая только потому, что Кье и самому было тяжело. Это было видно. Брюнету было еще тяжелее - он то был ни в чем не виноват. У него был выбор не бежать, в отличие от самого Даичи. У которого паника сменялась апатией, безумство сменялось трансом, а тело с серой и тонкой кожей быстро покрылось ужасающими подтеками. Он почти метался в ужасе и ломке. Он, не скрываясь, рыдал. Он бы пошел и сдался врачам, если бы ему пообещали пару каких-нибудь таблеток. Пару каких-нибудь гребаных веселящих конфеток и сигареток.
До того, как они пришли в душный девяносто первый район и Сасакибе заперли дома, он только разик умыкнул у прохожего горсть хлопьев дешевого табака. Умыкнул неудачно, плюясь кровью в ногах медика и собачьими глазами следя за тем, как его друг улаживает дело. А потом, в старом скрипящем доме, в который его привел Укитаке, блондин нашел в углу дыру в крыше и уселся под ней, слабо отзываясь на просьбы или простые слова. Ему, откровенно говоря, хотелось сдохнуть. Две недели их бега окончательно подорвали его здоровье. Он даже кашлял и ссал какими-то сгустками. И болезнь тела вдруг испугала его гораздо сильнее, чем давняя и привычная болезнь мозга. Он забился в угол и огрызался оттуда. Хотя его состояние пыталось постепенно улучшиться, и спать он стал чуть спокойнее. Но по-прежнему кричал, как банши, посреди ночи. Пока наконец не получил долгожданную дозу шикая медика и пока не вернул себе прежнее расположение духа, нормально, наконец, выспавшись. Выдав после пробуждения что-то вроде: "Я тебя, блять, поцеловать готов".
И так его жизнь наладилась. Он сидел дома, если это можно было назвать домом. Устраивал уборки, чинил крышу, готовил жалкую еду, снова устраивал уборки. Но сегодня, пока медик ушел куда-то (наверное, добывать деньги на жизнь себе и своему нахлебнику), Даичи тайком выбрался из серого помещения. Почти вывалился на трясущихся от волнения и слабости ногах. Разумеется, произнеся несколько непечатных выражений и показав несколько некрасивых жестов прохожим. Это была его первая прогулка.
Его вел за собой запах растворителя и краски. На соседней улице красили лодку богатенького жителя. Красили, разумеется, дети и жена самого жителя. Красили бездарно, с явной неохотой. Даичи, можно сказать, был рад выкрасить лодку и стены их обшарпанного домика задаром. Отобрав кисть у тощей женщины с лошадиным лицом, он в течение нескольких часов самозабвенно нюхал краску и малевал все, что попадалось под эту самую кисть. Он даже позволил себе шикануть, проведя пальцем, будто бы случайно, цветную полоску под носом. Так парень мог унести божественный запах с собой.
Хозяйка домишки, удивленная его скоростью (а ведь смотрелся Сасакибе слабо, еще больше похудевший без нормального питания), даже дала ему хлеб. Хлеб, пусть и не горячий, но свежий. Его бы хватило на два дня. Хотя Даичи очень просил подарить ему растворитель. Мол, "нахуй мне ваш хлеб". Но потом он вспомнил о Кьеширо. И побежал домой со всех ног, согласившись и на этот жалкий заработок. Кажется, по пути он даже спер сухое яблоко из чужого кармана.
Его спина была красной от солнца. Под носом была темно-зеленая полоса краски. А он забыл об этом. Он делал вид, что никуда не ходил и был примерным мальчиком. Только на столе лежал хлеб, а парень сиял улыбкой Мадонны и штопал ржавой иголкой порванные штаны. Навстречу пришедшему Кьеширо, услышав звук открывшейся двери, он поднялся неуклюже и торопливо. Пригладил растрепанные волосы, все с той же улыбкой подходя к брюнету и как-то неловко того похлопывая по плечу.
- Устал? Как день? Что принес? Устал? - Чирикая вокруг медика, Даи все с той же неуклюжестью обнял того. На самом деле, он просто навалился на парня, потому что от резкого вставания звенело в ушах. - Ты сводишь меня на соревнование лодок в среду? Правда, лодки будет всего две. Но ничего. Сводишь? Я хочу посмотреть. Есть будешь? И я воды принес. Может, я помогу тебе помыть волосы?
Наверняка, такой примерный, он не мог не вызвать подозрений. Но ничего не мог сделать, улыбаясь вовсю. Его худое лицо как-то странно расцветало от этой радостной улыбки.

+1

11

Чтобы жить припеваючи в подобном месте нужно быть аморальным, отринуть все, что знал раньше, все, к чему привык и во что верил. Кьеширо так не мог. Он не мог лечить, потому что это бы привлекло внимание, он не мог пользоваться тем, что так упорно штудировал в академии и отрабатывал в отряде, потому что последнее, что ему нужно было - это слухи, которые распространяются словно чума. Он не мог заниматься грязной работой, не мог воровать, продавать себя, а с такими принципами, казалось бы, долго не протянешь. Но пока ему удавалось. Подработки вроде консультации местных авторитетов, наблюдение за их здоровьем, мелкая работа в театре. Все, что он мог найти, все, что давало деньги на еду и аренду. И немного полезных связей. Все было не так страшно, как виделось изначально, но ужасно изматывало. Видеть весь ужас этого мира, отвратительная оборотная сторона той жизни, которую имели шинигами. Это было тяжело морально, сначала он почти физически ощущал эту тяжесть. Но спустя какое-то время привык. Ко всему привыкаешь. И к смертям среди бела дня, разбою, воровству, изнасилованиям. Затем ты просто этого не замечаешь, предпочитая закрывать глаза на то, что может ранить. И вот ты проходишь мимо немощной старухи, которой и так недолго осталось. Ты не станешь давать хлеб голодным детям, потому что тогда самому нечего будет есть. И постепенно это становится нормальным. Но что-то не меняется. Как бы ты ни закрывал глаза, ни держался, дома ждет свой личный маленький ад. Ад, целиком состоящий из чувства вины и мыслей вроде "а если бы". Кем бы он был, если бы никогда не встретил Даичи. Где бы оказался, что делал. Кем бы был сам блондин. И все это загоняло Укитаке в угол, сжимало в клетке, заставляя метаться от стены до стены, винить себя во всем, пока за стеной кричал во сне больной. И хотелось закрыть уши, сжаться в комок, лишь бы не слышать, сделать хоть что-нибудь, лишь бы немного облегчить страдания. Конечно, после, каждый чертов раз, он успокаивался, затихал вместе с шумом за тонкой стеной. Но спать получалось не всегда. Так что первое время было откровенно выматывающим. Ад снаружи, ад внутри. И деться некуда. Потому что теперь у них нет никого, только вдвоем. И нужно как-то жить. Потому что иначе зачем это все.
Но после черной полосы всегда приходит белая, так говорил отец. И ему хотелось верить. Особенно сейчас.
И вот он толкает потрепанного вида дверь, убегая от последних лучей умирающего солнца, сжимая пальцами левой руки края бумажного пакета. Сегодня у него было слишком много дел, но и получил он за это довольно неплохие деньги, большую часть из которых тут же спустил на мясо, да овощи, плюс бутылка неплохого вина, как презент от благодарного клиента. Истинный праздник. Едва успев сгрузить все на столик около двери, брюнету пришлось буквально ловить неожиданно прыткого и слишком уж оживленного парня. Да что уж там, обнял в ответ достаточно искренне, жадно вдыхая ставший таким привычным запах и с недовольством замечая выделяющиеся примеси. И на весь щебет лишь одна холодная фраза: - Ты выходил из дома?
Кьеширо даже разжал объятья, морща нос и позволяя себе сделать шаг прочь, вглубь импровизированной кухни. Он не злился, и совершенно не хотел обижать. Он волновался, настолько, что готов был связать блондина, чтобы тот не делал лишних телодвижений и не разрушил случайно то, что только начало налаживаться. Да, порой могло показаться, что он похож на ревнивого родителя. Или на проклятого собственника. Но это были побочные эффекты той ноши, которую пришлось взвалить на свои хрупкие плечи. И сейчас наружу рвалась усталость, раздражение, даже злость за то, что его ослушались. Все это собиралось превратиться в нечто оскорбительное, нечто мерзкое и безусловно обидное, в нож, который должен был потревожить края заживающей раны. Но в последний момент растворилось, ломаясь о стену. Все так комично, и улыбка эта радостная, и полоска краски под носом, и желания такие наивные и простые, не хватало только собачьего хвостика. И вот строгое выражение лица уступает место нежной улыбке, которая так быстро превращается в заливистый смех. И тьма будто отступает, уходит за дверь, не смея даже пытаться ворваться в этот маленький теплый мирок. И кажется таким абсурдным, что не так давно он считал все происходящее адом. А сейчас кажется абсолютно нормальным и уместным потрепать золотистую гриву и чмокнуть в лоб, заодно по привычке проверяя температуру. - Обязательно свожу, лицо только отмой. Смотрю, тебе лучше. Надо почаще проветриваться, раз хорошо себя чувствуешь. - И вот он снова если не добрый доктор, то заботливый старший брат и товарищ, поощряющий непослушного ребенка, потому и взять-то с него нечего, и ругать бесполезно. И несмотря на усталость, небывалую духоту, которая сильно утомляла не привыкшего к такому Укитаке, он совершенно спокойно и весело достал все свои покупки, раздавая указания и лично берясь за часть готовки, благодаря чему управились они быстро. А там уж можно и вино откупорить, распивая из неприглядных кружек и обсуждая ту самую соседку через дорогу, которая пожертвовала хлеб за такую усердную работу. И все как будто хорошо, и хмель бьет в голову, и праздник будто удался. Маленькие радости, которые ценить начинаешь, только лишившись всего остального. Но в такие моменты кажется, что нет ничего прекраснее на свете. Еда самая вкусная, разговор самый интересный, дом самый уютный, а атмосфера самая приятная. Даже ставший обыкновенным "сеанс терапии" был забыт и отложен на полку, давая место хмельным рассказам. Сасакибе было просто не заткнуть, а Укитаке лишь с умным видом кивал, да изредка искренне смеялся, поддерживая друга продолжать. И даже фраза про то, что он еще до всего этого хотел переспать с медиком, была произнесена так бойко, так незатейливо, что парень получил похлопывание по плечу и поцелуй в нос. А сам брюнет отложил купание на выходной, убирая со стола и махнув на прощание, удалился в свою комнату. И только там пришло странное понимание. Будь обстоятельства другими, он бы никогда не воспринял всерьез такие слова, никогда бы не ответил на эти чувства. Он бы действительно относился к блондину как к хорошему другу, брату, кому угодно, но не любовнику. И тут перечеркиваются все эти гнетущие "а если бы". Не будет никаких "если". Есть здесь и сейчас. И дверь поэтому не закрывается за собой, и сон не приходит сразу.

+1

12

- Мне лучше, да. Мне хорошо. - Даичи сам в это верит, особенно когда собирается с духом, чтобы произнести это вслух. Так, чтобы было убедительно (ведь от этого зависит его судьба - должен же он увидеть эти гребаные лодки). И, на секунду нахмурившись, когда его пробуют ругать, он уже снова улыбается. От сердца отлегло, когда он понял, что разборок и оправданий не будет. Если Укитаке не сердится - Даичи и правда хорошо. Блондин, прыгая щенком вокруг пришедшего с работы шинигами, полностью зависел от настроений Кье. Сейчас, по крайней мере, не имея возможности выходить из дома и общаться с миром. Длинноволосый парень был его единственным источником новостей, общения и радостей в мирке, запертом в четырех стенах. Кье был его глазами, ушами, мозгом и сердцем.
Приглаживая волосы после того, как по ним проходится чужая рука, парень морщится, говоря всем своим видом: "Ну вот, распустил свои грабли, блять"). Знаете, иногда он готовь умереть от счастья.
- Мясо? Ты его украл, что ли?
Сасакибе настороженно смотрит на своего спасителя, когда они принимаются разбирать продукты. Он даже представить себе не может всемогущество этого хрупкого шинигами, который умудряется кормить его так... шикарно. Так по-царски, учитывая условия, в которых живет весь район. Ведь Даичи не мог не знать, что за место это такое - девяносто первый район Руконгая. Он ведь прекрасно знает, что здесь умирают все, кто не смог ухватиться достаточно крепко за кусок хлеба. Он ни слова не говорит своему благодетелю о том, что, обменяв бутылку вина на что-то более стоящее, они могли бы питаться еще дней пять и купили бы еще ткани, из которой получилось бы одеяло. Не говорит он и то, что мясо - слишком дорогое удовольствие. Он же понимает, что, возможно, медик думает о своем пациенте: Даи, чувствующий себя вполне живым и здоровым, продолжает худеть. И ощущает за это свою вину. Кьеширо по-прежнему сияет для него. Даже в той грязи, в которую они попали. Кьеширо стал только прекраснее. А у самого Сасакибе уже совсем не дрожат руки, когда он держит нож. Не кружится и голова, когда становится чуть жарче и неприятнее. Он чувствует себя живым, хотя вот рту и сухо. Его настроение теперь, последние несколько дней, не скачет от депрессии до эйфории - теперь парень вполне сконцентрирован на том, что ему надо выжить, что Кьеширо и без этого тяжело, и что теперь он самостоятельно должен пойти на поправку, собравшись с силами.
Должно быть, у них получается съедобно. Совместная готовка как-то не очень успокаивает, потому что Даи не хочет что-нибудь уронить - ему ведь будет стыдно. И вкуса еды, которую он затем (звучит его собственный вопль "Приятного аппетита!") быстро закидывает в себя, он почти не замечает. Сейчас ему все равно все кажется прекрасным. Блондин смотрит на медика. И думает о том, что офицер всегда остается офицером. Эта осанка, эта расслабленная собранность - куда их деть. Это может выдать их с головой, но, черт, офицеру его повадки так сильно идут.
Вино из обшарпанной кружки Сасакибе пьет с наслаждением. Как ребенок, обхватив ту обеими ладонями, сидя в позе лотоса, покачиваясь и болтая без умолку. Он, набрав побольше воздуха в легкие, зачем-то рассказывает, как красил несчастную лодку. Поворачивает горящее плечо, чтобы Кье в полной мере оценил красную кожу своего подопечного. Постепенно, не желая много обсуждать проблемы, Даичи ударился в байки и воспоминания.
Что он говорил?
Он не помнил. Возможно, много лишнего.
За свой язык парень не ручался.
Совсем скоро он начинает зевать. Еще не выбился из сил, но уже и не так весел. Ему очень хочется попросить о дружеской помощи - о шикае Кьеширо -  но он помнит, что собирался меньше капризничать. И поэтому поскорее уходит в свой угол, чтобы там скорчиться на своем заштопанном футоне, ворочаться по сторонам, вздыхать и следить за цветными пятнами, пляшущими под закрытыми веками. У блондина, мучающегося от горящей кожи, совершенно ледяные ступни и пальцы. Спать он пока не хочет, да и не может, то дрожа от холода, то скидывая с себя тряпье от жары. В конце концов, ему нестерпимо хочется воды, так что приходится встать.
Непонятно как, но через пару минут он стоит над Укитаке, который повернут к нему спиной и мерно дышит. Думает: "Ну, хорош борзеть. Я пошел". Да, Даичи уверен, что пошел. Он делает шаг, второй, третий. Наклоняется, и его руки прижимаются к чужому телу. Он шепчет:
- Я, блять, замерз. - Отмазка звучит очень глупо, и блондин заносчиво добавляет: - Короче, я хочу спать с тобой.
Он легко признается сам себе, залезая под чужое тонкое одеяльце и пытаясь согреть свои ноги: да, он хочет с ним спать. Конечно, ему бы хотелось секса. Как иначе. Но он был бы не против, если бы сегодня ему хотя бы просто разрешили спать рядом. Все это он, оправдываясь и захлебываясь, выдает одной длинной и еле слышной фразой. Мол, просит не прогонять. Не слыша возражений, он даже устраивается поудобнее, понимая, что этой ночью у него есть шанс отогреться и выспаться. Ведь брюнет наверняка лучше собственного шикая.
- Похуй. Ладно. Я не буду к тебе приставать. - Намолчавшись, он улыбается. Будто не его ладони сейчас трогают тело Укитаке. - Честное слово. Смотри, я уже сплю.
Парень даже закрывает глаза, но это совсем не означает, что он засыпает. Ему все мешает: и звук чужого сердца, и каждое тревожащее движение. Честное слово. У Кьеширо очень вкусная кожа: так кажется Даичи, когда он, честно попытавшись поспать пять минут, нарушает свое обещание.

+1


Вы здесь » Bleach. New generation » За пределами » somebody mixed my medicine


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC